Забытый король Гуду
Часть первая
Глава 1. Пограничье
1
Сыновья графа Олара унаследовали от отца феноменальную физическую силу, серые глаза, жесткие рыжевато-черные волосы и обидно короткие ноги. Старший, Сикросио, пошел в рыжину больше всех остальных. Он же превзошел братьев мощным телосложением, мастерством владения мечом и дерзостью. Зато наездником оказался худшим в семье — и всё из-за тех самых коротких, толстых и слегка кривоватых ног, которые кое-кто за его спиной беззастенчиво называл «окороками». Если и находился какой-то наивный смельчак, рискнувший намекнуть на это в лицо Сикросио, то повторить свои слова когда-либо ему не хотелось.
С ранних лет его буйный характер не знал, что такое уныние, болезни, трусость и сомнение, а еще уважение и сострадание. Говорил ровно столько, сколько нужно, чтобы его поняли, и почти никогда не слушал окружающих — если только речь не заходила о нем самом или его лошади. Был он парнем веселым и шумным, страстно любил жизнь— свою собственную, разумеется— и старался выжать из нее максимум удовольствия. По-своему у него это отлично получалось.
Но однажды Сикросио довелось познать ужас.
Всё началось с одного воспоминания и закончилось пророчеством, которое исполнилось гораздо, гораздо позже.
Той весной Сикросио исполнилось девятнадцать. Он помнил, как отправился на охоту (хотя память напрочь выжгла, когда и при каких обстоятельствах это произошло), как его сморила усталость и он прилег на молодую травку на склоне, сбегавшем к реке. Островки нерастаявшего, ноздреватого льда еще белели в тенистых расселинах подле кустарника. А за ним, на том берегу Осера, начинался глухой, непроходимый бор, древний и темный.
Для местных жителей исток этой реки оставался загадкой. Родник, питавший ее, пробивался где-то в северной чащобе, куда никто не рисковал заходить. Одно лишь название реки — Осер — отзывалось в груди безотчетной тревогой, словно строчка из проклятой книги или предчувствие встречи, которой все отчаянно пытаются избежать.
Внезапно прибрежные заросли всколыхнулись. В этом движении не было ничего от легкого дуновения ветра, от шагов человека или лесного зверя, от взмаха птичьего крыла — ничего из того, к чему привык чуткий слух охотника. Без видимой причины с ветки сорвалась и испуганно метнулась птица. Мгновение спустя она камнем рухнула на траву возле Сикросио, словно подбитая невидимой стрелой. На перьях не было крови, это была необъяснимая гибель — падение само по себе, без ран и увечий, как единственное проявление панического ужаса, превратившегося в смертоносное оружие. Сикросио смотрел, как птица бьется в предсмертных судорогах, пока не затихла навсегда.
В то же мгновение слабое сияние едва взошедшего солнца, растекавшегося по горизонту жидким золотом, прорезала ослепительная, болезненная вспышка света. Земля под телом юноши вздрогнула. По склону прошел едва заметный, глубокий рокот — будто в подземных глубинах беззвучно забили исполинские барабаны.
Хотя жара еще и не думала приходить в эти края, Сикросио прошиб липкий пот. Повадкой, многократно подсмотренной у гадюк и саламандр, он беззвучно пополз туда, где кустарник был погуще, и затаился, до боли в пальцах сжав копьё. Внезапно его конь, только что мирно щипавший траву, вскинулся на дыбы и сорвался в безумный галоп. Его ржание пронзило небо и Сикросио совершенно ясно, почти физически ощутил присутствие Смерти. Ему был слишком хорошо знаком её душный, тяжелый запах...
Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы не сомкнуть отяжелевшие веки. Обычно Сикросио ничего не стоило часами подстерегать добычу в неподвижности, но сейчас на плечи навалилась жуткая, свинцовая слабость и мучительная беспомощность. Лишь оцепенелое изумление перед происходящим не давало ему окончательно провалиться в темную, густую бездну, что медленно разверзалась перед ним. Почудилось, будто он слышит, удары собственного сердца о землю. «Но перед кем этот страх? Перед чем? Что угрожает оттуда… из мрачных глубин реки?»
Страх был для него чувством чужим, горьким и унизительным. Прежде, почуяв опасность, его сердце радостно колотилось от предвкушения драки и жажды убить врага. Но этот глухой стук в груди был иным. В самых отчаянных схватках Сикросио ни разу не допускал мысли о собственной гибели — теперь же смерть дышала ему прямо в лицо. То был не просто страх, а кое-что похуже: парализующее ощущение, будто ты уже мертв и погребен.
Затем до слуха донесся тихий, ритмичный стук. Звук казался монолитным, но вмещал в себя тысячу других: так шумно хлопают сотни крыльев или отбивает такт сплошной строй весел. Звук поднимался снизу, от самой воды. В этих местах отродясь не водилось других лодок, кроме утлых челноков местных рыбаков. «Весла... Тяжелые весла бьют по воде. Они идут с Севера…»
Ужас окончательно сковал юношу. Беззащитный, словно сорванный ветром лист, он подумал: «Если сейчас налетит шквал, меня просто унесет...» В тот миг — в первый и последний раз в жизни — он увидел их. И уже никогда не смог вытравить из памяти.
Солоноватый, железный вкус заполнил рот. Сквозь туман угасающего сознания перед глазами явственно проступило серое, ледяное море. Это безбрежное, враждебное море, таившееся в самых темных закоулках родовой памяти, разливалось всё шире, оглушая яростными, безжалостными криками чаек. Сикросио узнал его, за мгновение до того, как разум затянуло тьмой.
А затем из черно-зеленой речной глади медленно, как в кошмарном сне, показалась голова дракона. Огромная, беспощадная, покрытая резной чешуей, она поднималась над водой, а её огненно-золотые глаза затмевали свет самого солнца. Это было зрелище величественное и одновременно жуткое. Драконья ладья росла, приближалась, вынырнула из прибрежных ив и, словно в немом вопле, взметнула деревянную шею к небесам.
У Сикросио хватило сил лишь на то, чтобы обеими руками впиться в траву. Это был он — тот самый дракон из его давних детских снов. Дракон, чей отблеск когда-то мерцал в серых глазах его отца и чью тень он сам, кажется, не раз угадывал на дне мутной пивной кружки. Его старый, ненавистный, родной и чужой, желанный и пугающий дикий дракон, впервые заставивший его захлебнуться в отвратительном омуте ужаса.
А потом появились они.
Воспоминание страшной сцены преследовало Сикросио без всякой причины, накатывало внезапно посреди веселья в самой приятной компании. Он словно падал с огромной высоты, как будто воплощение той загадочной птицы, чувствовал, как воспоминание бьет его в самое сердце, оживает там и превращается в стервятника. В такие моменты Сикросио валился на землю, содрогаясь в конвульсиях, бледный, словно из него вытекла вся кровь до последней капли.
Когда он приходил в себя, рядом никому не стоило находиться: он и прежде бывал грубым и бесцеремонным, но приступы ужаса пробуждали в нём примитивную, почти звериную жестокость. Его низкий лоб хмурился всё сильнее, прорезаясь глубокой складкой, из-за чего брови и волосы сливались в единую рыже-черную массу. Глаза округлялись, выпучивались; у него появлялся такой неподвижный и свирепый взгляд, который мало кто мог выдержать, не потеряв самообладания. Он всегда говорил мало и никто не удивился, что на смену словам пришло более-менее внятное ворчание. Но по-настоящему всех пугало другое — то, как медленно, но безвозвратно из его жизни исчезал смех.
Приступы возвращали его к тому весеннему утру у реки Осер и всё его существо вновь и вновь погружалось в слепоту, в абсолютное непонимание случившегося. Из-за этого он постепенно превращался в призрак самого себя — или того, кем он когда-то себя считал. «Странная история, странная, очень странная…» — упрямо твердил он. Сознание восстанавливалось, ужас рассеивался, но оставался он сам — жалкий клочок страха на песчаном склоне, спускающемся к реке.
2
Граф Олар, отец Сикросио и еще пятерых отпрысков, был человеком суровой и редкой закалки. За верную службу Король пожаловал ему обширный, но дикий участок порубежных земель — довольно сомнительная награда за великие жертвы, среди которых были часть правой стопы и половина челюсти, отданные за дело Короля. Соседние бароны втайне, а нередко и открыто, ненавидели чужака и королевского ставленника, лелея мечты о прежней вольнице. Вот только ополчения их, набранные из крестьян, состояли из людей апатичных, трусливых и вовсе не рвущихся проливать кровь. Да и сам этот скупой край едва ли мог кого-то обогатить. А потому приходилось рассчитывать лишь на собственную хитрость, изворотливую жестокость да безрассудную, отчаянную отвагу. Смерть на этих землях ходила в обнимку с каждым и казалась делом настолько привычным, что её почти перестали страшиться.
— Ко всему можно привыкнуть, если проявить малость терпения, — говаривал Олар сыновьям и вассалам, поглаживая изуродованный подбородок.
И он был прав: со временем даже спесивые дворяне свыклись с его присутствием. Все, кроме Маркграфа Терсгарино. Этот правитель в свое время поднял мятеж против монарха, а потому вручение пограничных земель Олару, известному своей фанатичной преданностью престолу, вовсе не было случайным шагом.
Новые владения Графа на глухом восточном рубеже некогда отняли у пятерых слишком ретивых феодалов, сложивших головы на плахе за измену, разбой и длинную вереницу иных, более мелких грехов. Впрочем, лишь эта территория приносила хоть какой-то сносный доход, в основном за счет Озерного Края, хоть одни озера были настолько ничтожны, что едва ли заслуживали такого имени, а другие и вовсе обратились в непроходимые болотные трясины. Но было среди них также одно исполинское, Озеро Исчезновений, заслужившее, судя по названию, дурную славу.
В этих местах, на берегу реки Осер, на высоком зеленом мысе граф Олар выстроил свою первую деревянную Башню, которая впоследствии стала Замком, а еще позже — центром настоящего королевства.
На севере простирались дремучие, темные леса — благословенные угодья для охоты. На западе вставали мрачные пустоши и нагорья: пролегавшая через них тропа вела к землям Короля, там же находились богатые владения и монастырь Аббата Абундиа. Монарх питал к настоятелю глубокое почтение, а потому и Олару приходилось считаться со святым отцом. На юге Граф то и дело вступал в кровавые распри из-за межей с мелкой баронской сошкой, а на юго-востоке его земли надежно прикрывала зубчатая стена Лисийских гор. На востоке естественным рубежом вставала бескрайняя, гудящая ветрами степь. Лишь в одном месте этот край прерывался загадочным маркграфством — Страной Ущелий, где безраздельно правил Терсгарино.
Восточные холмы плавно переходили в бескрайние луга с сочной, высокой травой, но выгонять туда скот Граф не рисковал. Именно оттуда, из полуденной маревой степи, всегда приходила гибель. Пока Олар был жив, ему приходилось непрестанно обнажать меч против Степных Всадников. Для местных землепашцев эти дикие конники казались исчадием преисподней. Их молниеносные набеги несли на земли Графа лишь огонь, террор и разорение. Пограничные вотчины Олара таяли день за днем, не выдерживая бешеного натиска Степи и ее таинственных, беспощадных воинов. Степняки возникали из ниоткуда и растворялись в ковыле: им не нужны были ни городки, ни пахотные наделы, они не собирались хоть как-то закрепляться на этих землях — лишь грабили, жгли и убивали. Скромные храмы и уединенные часовни осквернялись, золотая церковная утварь утаскивалась, а деревни и хутора степняки в мгновение ока сравнивали с землей.
Вся жизнь на землях Графа Олара напоминала яростное, бурлящее волчье логово, из которого надлежало вырываться любой ценой — пусть израненными, измученными, но живыми. Вырываться лишь для того, чтобы в ответ разить насмерть и возводить защитный оплот от внешнего мира. Ибо рано или поздно врагом становился любой, кто осмеливался переступить черту его владений.
С годами Маркграф Терсгарино превратился для Олара в темную, отравляющую разум навязчивую идею. В бессильной ярости он скрежетал зубами, прокручивая мысли о дьявольском союзе своего врага с кочевниками: «Этот пёс точно платит дань Степи золотом, лишь бы его не трогали!»
— Когда я наступлю на горло этому выскочке, — день за днем твердил Граф своим сыновьям, вбивая эти слова им в память, — Король дарует мне титул маркграфа всех этих земель и отдаст под мою руку каждого лорда и барона, кого я пощажу и оставлю в живых.
По правде говоря, дикие степняки и впрямь никогда не переступали черту Ущелий, но Терсгарино прекрасно справлялся и без них, сея леденящий ужас в собственных владениях, путем казней и расправ.
С высокогорного тракта, давным-давно затянутого диким, глухим лесом, ветер лишь изредка доносил сухую, серую, словно пепел, пыль. Судьбами этих земель номинально правил Король, но никто, кроме самого Олара, никогда не видел монарха в лицо, да и сам Граф жил лишь полустертыми от времени воспоминаниями.
Все изменилось в день, когда Аббат Абундиа призвал Графа в свою обитель. Святой отец сообщил о затяжной болезни государя и передал запечатанный темным воском пергамент. И страшная весть, и тайное послание повергли Олара в дикое смятение.
Граф Олар отличался нравом суровым и был чужд излияний, однако водилась за ним одна привычка: в редкие минуты, когда эмоции прорывали плотину его угрюмой сдержанности, он колотил себя кулаками по голове с такой силой, что, не будь это его собственный череп, любой решил бы, будто он пытается размозжить его вдребезги. Вот и в тот день он обрушил на себя град таких ударов. Затем он пил без меры в окружении своих вассалов и Сикросио, только что возведенного в рыцарское достоинство.
Вскоре в эту забытую богом, безумную приграничную глушь прибыл королевский сводный брат — Принц-Бастард. То был человек на удивление учтивый, утонченный и душевный, от которого веяло недосягаемой роскошью далекого двора. Его сопровождало целое войско, не жалея сил расчищавшее путь сквозь завалы и каменные заросли заброшенного тракта. Граф Олар и юный Сикросио встречали высокого гостя пешими, стоя во главе своего скудного, плохо снаряженного ополчения и угрюмых, обшарпанных вассалов.
Глядя на Принца-Бастарда, Сикросио впервые в жизни остро почувствовал себя нищим и униженным. Неотесанный, обделенный сильной дружиной, брошенный в этой дичи, словно бессмысленная жертва без всякой надежды на достойную награду... Его сердце мгновенно вспыхнуло ядовитой ненавистью к венценосцу и слепой завистью к Принцу. Впрочем, эти чувства быстро сгорели, и Сикросио сосредоточил все мысли на одном: выведать, зачем сюда приехал этот вельможа и чего он ждет от его глупого отца. Ведь Граф, до той поры вызывавший у юноши лишь ничем не омраченное восхищение, внезапно показался ему жалким и недалеким стариком.
«Король слишком далеко, — думал Сикросио, словно шептал сам себе зловещую тайну. — Бескрайняя пустошь, отделяющая нас от Запада...» Он впервые мысленно опустил привычную отцовскую оговорку «ведет нас» и с жестокой ясностью осознал: эта дикая тундра никогда не видела монарха и не увидит вовсе.
Государь обещал титул маркграфа, смирение вечно грызущихся баронов и неделимое право владения этой землей для его рода... Но шли годы, а с Запада не прилетало даже смутной вести. Они ведь даже не подозревали, что Король умирает в своей далекой цитадели, что плоть его рассыпается прахом под золотым венцом с сапфирами — точь-в-точь как у любого проклятого нищего.
Яростно сжатая рукоять кинжала впилась в его ладонь, оставив глубокий, багровый след до самого рассвета.
Умиротворить баронов? Укротить гордеца Терсгарино?.. Кто умиротворит лесных зверей, волков, дико воющих в непроходимой чаще? Кто укротит хищных птиц, режущих крыльями небо, или заставит Осер не выходить из берегов во время весеннего таяния льдов? Кто сдержит безумный галоп дикого коня, уносящегося в безбрежную глушь? Кто укротит слепую бурю или внезапную, зловещую волну, что ни с того ни с сего сотрясает зеркальную гладь Озера Исчезновений?
Сикросио усмехнулся. Он вслушивался в звонкую трель первых предрассветных дроздов с тёмной радостью человека, перед которым наконец раскрылась правда — его собственная правда, а не чужие суждения. И дрозды эти казались ему единственными верными друзьями. Во всяком случае, иными друзьями жизнь его так и не одарила.
3
Снарядившись настолько пышно, насколько позволили его скудные запасы, старый Граф присоединился к блестящей свите сводного брата Короля и отправился на Запад.
Сикросио провожал отца до самого края пустоши. Словно приросший к земле, с высоко поднятой головой и затаенным, смутным беспокойством в глазах, он долго вглядывался в даль, пока последний всадник не растворился в предвечернем мареве. А затем неистовый, дикий ветер метнул ему в лицо ту самую загадочную серую пыль, и юноше почудилось, будто ледяной пепельный дождь заживо погребает его под собой.
Прошло несколько лет, и в один из сырых осенних дней Граф вернулся.
Всё это время Сикросио с братьями без отцовской помощи отбивали степные набеги. Им не удалось ни укротить спесивый нрав соседних баронов, ни принудить к сдаче Маркграфа Страны Ущелий, но Граф Олар застал свои земли ровно в тех границах, в каких оставил их: ни на пядь больше, ни на пядь меньше. Быть может, это превосходило наилучшие надежды старика, а быть может, именно эта незыблемость стала причиной того, что Граф — впервые и единожды в жизни — тяжелыми ладонями взял Сикросио за плечи и, пристально всматриваясь в повзрослевшее лицо сына, крепко сжал его в объятиях.
Впрочем, Сикросио был слишком подозрителен и заинтригован, чтобы искренне обрадоваться этой внезапной отцовской ласке. Его внимание приковало иное: Графа сопровождал добротно одетый и дисциплинированный небольшой отряд. А в самом центре этой кавалькады Сикросио сразу заприметил хилого, бледного мальчишку, разряженного, как подумалось Сикросио, «словно придворная кокетка». Вдобавок сам старый Олар оберегал этого юнца с таким ревностным усердием, будто стерег бесценное сокровище или самую тонкую нить, еще связывавшую его с земной жизнью — хотя, по правде сказать, этот заморыш не выдержал бы и четверти отцовской затрещины.
Сикросио почти ничего не знал о том, как устроен мир за пределами их порубежья, а его воображение не могло породить образа роскошнее, чем зажаренный на вертеле молочный поросенок, фаршированный сливами. Но он вовсе не был глупцом, к тому же с малых лет привык к выслеживанию зверей. Ему не потребовалось много времени, чтобы прийти к ошеломляющему выводу: этот хрупкий мальчик — не кто иной, как единственный сын и наследник самого Короля.
Пока юноша подбирался к этой догадке, его кустистые брови сходились на переносице, изгибались дугами и едва не ползли на лоб от мысленного напряжения: зачем? С какой целью отец притащил в эту глушь Наследного Принца?
Едва они остались наедине в сумрачном, пропахшем дымом зале Башни, Сикросио без лишних обиняков задал вопрос, жегший ему душу.
— Чтобы опекать его и заботиться о его обучении, — отозвался Граф Олар с непривычной, высокой надменностью и тонкой искрой злой насмешки в голосе. — А еще, чтобы наставить его в высоком искусстве ратного дела и охоты.
Сикросио впервые слышал, чтобы отец называл «искусством» то общее кровавое отчаяние, что день за днем заставляло их с мечом в руке бросаться друг на друга ради пяди земли. Одного этого слова хватило бы, чтобы лишить его дара речи, но Граф, поджав сухие губы с оттенком легкого пренебрежения, добавил:
— Что же до познаний духа и прочего... На то есть Аббат Абундиа. Это нас не касается.
Старый Граф повернулся к дубовому окну, устремил помутневший взор к далекой, седой тундре и тихо прошептал:
— Король при смерти, сын мой. Но Король всё еще любит меня. Вот явное доказательство его незыблемого расположения и высшего доверия. Лишь мне одному во всей державе он верит.
Несмотря на изумление, которое вызвали эти речи, Сикросио с малых лет усвоил отцовское правило: умей вовремя закрыть рот и умерь расспросы. Но в одиночестве он продолжил прясть нить своих мыслей.
«Наставить в учении... С чего бы Наследнику впитывать науки в самом диком и забытом краю державы? На пограничье, где воздух пропах сожженной соломой и кровью, среди людского сброда — угрюмого, неотёсанного, в стенах Башни, где отродясь не водилось ни покоя, ни простого тепла?»
Слово «роскошь» в этих краях звучало как чужеземная брань, и сам Сикросио едва ли понимал его суть, но суровость их доли знал отлично. Там, на Западе, жили знатные роды. Они утопали в золоте и неге: были нарядны, изнежены, приветливы, обучены высоким манерам и сладкой речи. О таком мать тихими вечерами сказывала ему в детстве. И пусть он не до конца постигал смысл тех историй, но был убежден: ничем подобным они не обладают.
«Этим господам сытой жизни дано всё, чтобы воспитывать Принца, — размышлял Сикросио, потягивая из глиняной кружки густое, горькое пиво.— Они перегрызли бы друг другу глотки за такую милость! Подобная честь раздула бы их спесь до небес».
Без пролитой крови Сикросио не мог вообразить ни спора, ни раздела — он вырос на этом и иного порядка не знал.
«Любой из них сгодился бы для этой науки, — хладнокровно заключил он, — любой, но только не мой отец. Его сперва использовали для королевских нужд, а после выбросили сюда, наградив бесплодным куском земли, над которым день и ночь висит гибель. Ослепили, как дурную птицу приманкой, далекой и никогда не исполнимой надеждой».
Сикросио злобно прихлопнул голодного комара из тех, что тучами роились над душным Озером.
«Темный край, одолеваемый мором и лихорадкой, гонимый степными конниками, содрогающийся от одного имени Ущелий. Край, где спать приходится с одним открытым глазом: ибо самый кроткий с виду сосед ночною придет в твой дом, перережет слуг и не пощадит даже младенца в колыбели».
Где он слышал это? Быть может, это была песня бродячего менестреля, продекламированная зимним вечером за ломоть хлеба и приют под лестницей?
«И все же, — Сикросио гордо вскинул подбородок, — это моя земля».
От этой мысли в груди закипала тайная, дикая сила. А ведь иной судьбы он себе и не желал: беспрестанная тревога, кровь на травяных стеблях, ярость мщения и звон стали составляли самую суть его жизни.
Было ему тогда восемнадцать лет и на сотню лиг вокруг не водилось человека, способного одолеть его в честном бою. Должно быть, в те дни Сикросио был по-настоящему счастлив — пусть и не ведал, сколь ничтожный срок отмерян этому счастью.
Семь масляных ламп горели вокруг стола — невиданная, дикая расточительность для Башни, — освещая трапезу Наследника. Очаг у стены гудел непрестанно, но юноша все равно дрожал мелкой дрожью. Его испуганный взор метался по тёмным углам и редкое слово можно было услышать от него, не то что повеление. Верхняя губа принца едва покрылась светлым пушком, а длинные волосы бессильно спадали по обе стороны тощего лица, напоминая колосья, побитые ранним злым заморозком.
«Как и всё в нем, — говорил себе Сикросио.— Совсем дитя, а вылядит мертвецом. Будто укрылся в собственной глубокой старости, лишь бы его оставили в покое — без памяти, без желаний и без долга».
Каждый день Сикросио прислуживал за столом Принца и бессменно сторожил покой спальни. И хотя его смущал затаенный, тяжелый наказ, читавшийся в отцовском взоре, он не сомневался: выбор пал на него не только потому, что он был самым сильным, храбрым и хитрым из братьев. А потому, что он был лучшим. Ему надлежало совершить нечто важное, пусть смысл этой задачи пока и таился во мраке. «Время придет — узнаю, — думал он, вглядываясь в каждый жест отца. — А узнав — исполню».
Лишь эти семь ламп жгли его душу. Привыкший к жесткой бережливости, Сикросио видел в этом пустую, бессмысленную блажь — тем более что сам тщедушный принц вовсе не замечал оказанной ему чести.
Едва затеплилась новая весна и сошли снега, как на земли Олара рухнула страшная беда. Орда северных пиратов — светловолосых свирепых мореходов, уступавших в лютости разве что Степным Всадникам, — на длинных хищных ладьях спустилась вниз по быстрому течению Осера и разом накрыла порубежье огненным валом.
4
Снова и снова на протяжении всей своей отравленной жизни, когда воспоминания впивались в память ржавой иглой, Сикросио твердил себе одно и то же: «Что я сделал? Что могло со мной статься, едва я узрел дракона?» Он ведь видел пиратов! Отчетливо, до боли в глазах: их рыжие и русые косы развевались по ветру, они бросались в ледяную воду, точно безумцы… А затем разум тонул в гулком, ритмичном деревянном стуке о воду и размеренных взмахах исполинских вёсел. Полосатый парус вырастал из черной, удушающей гущи ветвей — из таинственного чрева реки…
А дальше… О Боги, что же было дальше?! Слышал ли он этот дикий, гортанный клич, рвавший барабанные перепонки? Видел ли невыносимый блеск круглых щитов, заставлявший жмуриться до кровавых пятен в глазах? И эта чудовищная, позорная слабость… Провал в беспросветный туман, где он едва осознавал, жив еще, ранен или уже мертв.
Он так и не понял, какая тьма поглотила его в тот день. Позже отец кричал ему в исступлении, почти теряя рассудок, что Сикросио не видел их — не мог, не имел права видеть! Неужели он и впрямь трусливо уснул? Как мог он спать там, под их ногами, и очнуться без единой царапины — точно ничтожное насекомое, а не вооруженный юноша, обязанный вступить в драку?
Реальность вырвала его из бреда: всполохи пожара озаряли небо, а едкий дым въедался в глаза. Над ним простиралась багровая, залитая кровью ночь — Башня отца пылала. Сикросио поднялся с земли, шатаясь от накатившей тошноты, и уставился на холм. «Уснул… Я просто уснул… Нет, не может быть. Бред. Кошмар.»
Он бежал к охваченной огнем Башне в полном отчаянии, пешком, сбивая ноги в кровь, не думая про брошенного коня. И первое, что он увидел, была отрубленная голова Наследного Принца. Редкие русые волосы горели, как сухая солома, превратив ее в пылающий шар. Она невероятно долго, с глухим стуком катилась вниз по деревянным ступеням прямо сквозь языки пламени. Его отец, граф Олар, с диким ревом колотил себя кулаками по голове. Этот хриплый, утопающий в отчаянии вой доносился словно со дна пустой бочки, сливаясь с треском огня и удушливым дымом той проклятой ночи.
Насупленные взгляды и ядовитое пренебрежение братьев в последующие годы терзали Сикросио безжалостнее любого клинка.
«Тебя не было в бою!» — гремел в его собственной голове вопль, подобный стону смертельно раненого волка.
Отец сжимал его виски своими огромными, мозолистыми ладонями, яростно встряхивал и устремлял обезумевший взгляд полный слез и гнева. Сикросио вцеплялся в него, оцепенев от ужаса, пока голос отца, обычно столь немилосердного к трусам, умоляюще и гневно твердил:
— Ты не мог их видеть! Это невозможно! Ты ушел на охоту и пропал на три дня! Когда ты вернулся, враги уже были разбиты и уничтожены!
«Три дня? Три дня охоты?..»
Сколько Сикросио ни бился головой о холодный камень, вытравить этот провал из памяти он не мог. В его разуме навечно выжглись лишь дракон, воины, щиты, слепящие до слез, да ритмичный, сводящий с ума стук вёсел. Только это.
— Их не было в тот день! — бился в истерике отец. — Приди в себя, дурак! Тебя точно заворожили!
Но с той самой минуты братья плевали ему в лицо своим презрением.
— Тебя не было в бою, трус! Ты не имеешь права ни на титул, ни на эту землю, отвоеванную кровью, которую ты проспал!
И Сикросио слишком хорошо знал, что станет с ним, как только отец закроет глаза. Между ним и братьями разразилась глухая, неукротимая и беспощадная война. А в ушах всё звучал и звучал приговор: «Тебя не было в бою...»
Далеко на Западе старый Король испустил последний вздох и на престол взошел Принц-Бастард. Судя по людским пересудам, разносимым бродячими торговцами, и скупым строкам в монастырских летописях, правитель из него вышел великий.
А кровожадная орда северян сгинула так же внезапно, как и явилась из речного тумана. Прежде о них знали лишь из полузабытых историй о заморских дикарях, да и те считались сказками иных, давно ушедших времен. Никто их раньше не видел — и никогда более не встречал.
Но для графа Олара и его сыновей эта трагедия обернулась неожиданным взлетом. Они бились с темным неистовством обреченных и в жестокой, кровавой бойне одни — без чьей-либо помощи — сумели изгнать светловолосых пришельцев с реки. Громкая молва о победе, явившей пример редкой доблести, докатилась до столицы. Новый Король подписал указ с тяжелой восковой печатью: графу наконец-то даровали долгожданный титул Маркграфа с полным правом вечного наследования этой протяженной, узкой и неуютной полосы земли, что с той поры нареклась Маркой Олар.
С этого дня смирение непокорных соседей и собственных сородичей стало его личной заботой. На виселицах вокруг черной Башни один за другим качались на ветру воинственные бароны, бунтующие крестьяне, беглые смерды, мелкие воришки, вшивые нищие, юродивые колдуны-гадатели, нерадивые управляющие и всякий, кто вставал на пути у нового хозяина.
Став безраздельным властелином, Маркграф Олар еще много лет правил этой суровой землей с ее колючей зимней стужей, пронизывающими сырыми ветрами и вечным страхом перед зловещей, затаившейся степью.
Больше в Оларе никогда не слышали о Короле-Бастарде. Да и тот забыл дикую Марку, точно дурной сон: словно для престола этой земли больше не существовало. Годы шли, и густые, непроходимые заросли ладанника и терновника намертво поглотили старые тракты, ведущие на Запад.
А от той битвы с северянами осталась лишь ледяная серая память, дракон и воин с длинными косами и рыжей бородой, кричащий, точно диковинный одинокий зверь в тумане, поднимавшемся от черной реки.
