Забытый король Гуду
Ана Мария Матуте
Глава I. Маркграфы
Часть 1.
Все сыновья графа Олара унаследовали необыкновенную физическую силу, серые глаза, жесткие рыжевато-черные волосы и унизительную коротконогость своего отца. У Сикросио, первенца, волосы отливали рыжиной ярче, а его сила, стать, мастерство владения мечом и дерзость превосходили братьев. С другой стороны, из всех них он оказался худшим наездником — именно из-за тех самых коротких, толстых и слегка кривоватых ног, которые — разумеется, только за его спиной— кое-кто пренебрежительно называл лапами. Если и находился какой-нибудь безрассудный или злонамеренный глупец, который осмеливался намекнуть на это в его присутствии, то он больше никогда не желал — или уже просто не мог — этого повторить.
С раннего возраста Сикросио ясно дал понять, что не был созданием робким, терпеливым или щепетильным в обращении с ближними. Его мужество и отвага, как и сама его натура, не знали уныния, болезни, трусости и сомнений, но ему так же были неведомы уважение и сострадание. Он произносил лишь самые необходимые слова, чтобы быть понятым, и обычно не слушал, что говорят другие, если только речь не заходила о нём самом или о его лошади. Его мысли никогда не задерживались на вещах, далеких от военных подвигов, стычек и соседских междоусобиц, да и вообще он не уделял внимание любой болтовне, не связанной с его интересами.
Когда он не сражался, то посвящал свой день уходу за оружием и упряжью, охоте, воинским тренировкам и личным удовольствиям— к слову, совсем непритязательным. Был он человеком веселым и шумным, и смехом разражался куда чаще, чем вёл беседы. Его громовой хохот был способен — как поговаривали — потрясти самые недра скал, и хотя Сикросио считал вполне вероятным, что в один прекрасный день дьявол заберет его душу, представление о ней было настолько смутным и куцым — он вообще не был уверен, что обладает чем-то подобным, — что это его почти не беспокоило. Он страстно любил жизнь — свою собственную, разумеется, — и старался выжать из неё все возможные соки и блага. По-своему ему это удавалось.
Но однажды Сикросио познал ужас. Ужас родился из воспоминания и завершился пророчеством. Воспоминание настигало его внезапно, всё чаще и чаще, и со временем стало отравлять ему жизнь. Пророчество же — пришедшее много позже — окончательно ее разрушило.
И всё это началось одним ранним утром, едва затеплилась весна, у реки Осер.
В ту зиму ему исполнилось девятнадцать лет. Он знал — хотя так никогда и не вспомнил, при каких обстоятельствах и когда именно, — что возвращался с охоты, что устал и прилёг на пробивающуюся молодую траву, совсем рядом со склоном, спускавшимся к реке. Островки нерастаявшего снега и льда еще лежали в тенистых расселинах рядом с зарослями, за которыми на другом берегу Осера начинался совсем уже непроходимый лес.
Для всех жителей тех мест исток реки был загадкой. Родник, из которого она брала начало, пробивался где-то в северной глуши— там, куда никто не осмеливался заходить. Одно лишь ее название — неизвестно как дошедшее до людей— внушало им тревогу, подобную той, что вызывает упоминание запретной книги или мысль о встрече, которой никто бы не пожелал и лишь предчувствие которой терзает душу.
Внезапно что-то — не ветер, не шаги человека или зверя, не взмах крыльев, словом, ничто из того, что мог бы распознать его охотничий слух, — слегка всколыхнуло заросли. Без какой-либо причины — так подсказывал его инстинкт — вспорхнула испуганная птица. И почти сразу он увидел, как она упала рядом с ним, словно раненая. Но крови не было — ни на её перьях, ни в свежем запахе утра. Это была необъяснимая смерть, какое-то падение само по себе, без ран, как единственное проявление панического страха, словно невидимого оружия. Он наблюдал последние конвульсии птицы на земле, видел как она вздрогнула, забилась в агонии и, наконец, замерла.
Сикросио даже не пошевелился, чтобы приблизиться к ней. Сверкнул луч света, пронзивший слабое сияние едва взошедшего солнца, которое всё еще словно растекалось по краю неба жидким золотом. И тогда он почувствовал, как земля дрожит под его телом, и это было едва заметное, легчайшее дрожание. Для того, кто не знал суровой и хрупкой природы так, как он, эта дрожь была бы почти неощутима, она напоминала глухой гул: словно где-то далеко били беззвучные барабаны.
Сикросио почувствовал, как его тело покрылось потом, хотя жара еще не пришла в эти края. Манерой, много раз подсмотренной у змей и саламандр, он пополз туда, где кустарник и опавшая листва были гуще, и затаился, прижав копьё к груди. Но тут же, вздрогнув, услышал, как его лошадь — до того мирно пасущаяся рядом — пустилась в безумное бегство. Её ржание пронзило небо, как смертельная стрела и Сикросио совершенно ясно, просто физически ощутил присутствие смерти: ему был хорошо знаком её запах…
Ему пришлось сделать огромное усилие, чтобы веки, внезапно отяжелевшие, не сомкнулись. Обычно ему ничего не стоило оставаться начеку, задействовав все чувства, чтобы подстерегать добычу, но в тот миг свинцовый гнет и мучительное чувство беспомощности овладели всем его существом; лишь изумление от происходящего удержало его от того, чтобы окончательно провалиться в темное густое марево, медленно раскрывавшееся перед ним. Ему почудилось, что он слышит удары собственного сердца о землю. «Но перед кем этот страх? Перед чем? Что угрожает оттуда… со дна реки?».
Страх был для него чувством совершенно новым и горьким. В иных случаях, почуяв опасность, его сердце билось почти радостно от близости сражения, от возможности убить врага. Но та пульсация, что сотрясала его сейчас — как ни отказывался он в это верить— более всего походила именно на страх. В самых отчаянных схватках своей жизни он ни разу даже не допускал мысли, что может умереть, но теперь смерть касалась его, только его. И то, что он чувствовал, был не просто страх, а нечто худшее: влажный пот, липкий холод — словно он уже мёртвец.
Затем до него донесся приглушенный, ритмичный стук. Казалось, монолитный, но одновременно вмещающий в себя множество других: один, умноженный бесчисленно, словно невидимые крылья били все разом — с вибрацией и точностью хорошо отлаженных литавр. Звук шел откуда-то снизу и отражался от воды. В тех местах изредка встречались лишь лодки рыбаков из поселений у озера. «Это весла. Весла, бьющие по реке. Они идут с Севера…».
В тот миг его ужас стал столь же очевиден, как слабость в конечностях и внезапная грузность слипающихся век. Парализованный, распростертый и беспомощный, как лист, сорванный с дерева, он подумал: «Если поднимется ветер, он унесет меня…». Тогда, в первый и последний раз в жизни, он увидел их. И уже никогда не смог забыть.
Соленый вкус заполнил его нёбо и язык и он отчетливо увидел серое, ледяное море, прорывающееся сквозь туман, который обволакивал его сознание. Словно удерживаемое в самых далеких уголках его мозга, это северное море, не имеющее видимых берегов, пронзаемое оглушительными, жестокими криками чаек, разлилось и захлестнуло его. Воспоминание из потаенных страниц памяти, прежде чем быть стертым из неё, заново ожившее. А затем из черно-зеленых речных вод медленно показалась огромная, высоко поднятая голова дракона — видение тягучее, как ночной кошмар. Яростная, неумолимая, покрытая чешуёй, с огненно- золотыми глазами, затмевающими блеск самого солнца. Это зрелище, одновременно прекрасное и ужасающее, всё приближалось и вырастало перед ним. Он вывалился из зарослей, вытянув шею, словно в безмолвном крике. Сил у Сикросио хватило лишь на то, чтобы вцепиться обеими руками в траву, вонзив ногти в песчаную землю склона и признать в этой твари дракона из своих самых давних снов; того самого дракона, что блестел в серых глазах его отца, и которого, как ему казалось, он порой смутно различал извивающимся на дне кружки с выпивкой. Это был его старый, ненавистный, любимый, знакомый, неведомый, желанный, пугающий, дикий дракон, впервые погрузивший его в затягивающее и отвратительное ощущение ужаса.
А затем пришли они.
Первое время после того дня воспоминание страшной сцены приходило к Сикросио всякий раз без видимой причины, внезапно и неожиданным образом — посреди застолья с кружками, наполненными пенным пивом или в самой приятной компании. Он словно падал с огромной высоты, как будто воплощение той птицы, что была так таинственно подбита, воспоминание ударяло его прямо в сердце: там оно оживало и поднималось, превращаясь в стервятника. В такие моменты Сикросио оказывался на земле, дрожащий и сотрясаемый судорогами, при этом бледнел так, словно из него вытекла вся кровь до последней капли.
Когда он приходил в себя, рядом с ним никому не стоило находиться: он и прежде бывал грубым и бесцеремонным, но приступы ужаса пробуждали в нём примитивную, почти звериную жестокость. Его лоб, от природы не слишком высокий, каждый раз собирался во всё более глубокую складку, образуя борозду, которая в итоге сливала его брови и волосы в единую рыже-черную — больше рыжую, чем черную— массу. Глаза его округлялись, выпучивались, а взгляд становился сверлящим и настолько злобным, что мало кто мог выдержать его, не потеряв самообладания. Он всегда был крайне немногословным и никому не показалось слишком странным, что на смену словам пришло более или менее внятное ворчание. А вот то, что не на шутку напугало окружающих, было медленное, но неумолимое исчезновение его смеха.
Когда воспоминание заставляло корчиться его тело, он припоминал, что дрожал подобным образом лишь однажды, когда спасался бегством от тех, кто яростно желал его смерти, и укрывался в пещере, известной лишь ему одному. Но, было похоже, что он провел там всю зиму; и если пещера избавила его от смерти, подстерегающей снаружи, то едва не прикончила внутри от леденящего холода. Сикросио доказал тогда, в очередной раз, что жизненным испытаниям сломить его было не так-то легко.
Но в то же время воспоминание несло с собой проклятое видение самого себя тем весенним утром у реки Осер, и это его уничтожало. Всё его существо вновь и вновь погружалось в ту слепоту, в абсолютное непонимание происходящего до такой степени, что постепенно превращало его в призрак самого себя — или того, кем он когда-то себя считал. « Это странная, странная, странная история…» — упрямо повторял он. Когда сознание к нему возвращалось, то ужас постепенно рассеивался, исчезал перед его взором и он оставался лишь клочком страха, ничтожным отбросом на песчаном склоне, спускавшемся к реке.
И всё же, несмотря на его отвагу, силу, высокомерие и даже опыт пережитого ужаса, Сикросио не был выдающейся личностью. По сравнению с большинством баронов, маркграфов и лордов, которые годами и десятилетиями оспаривали друг у друга ту протяженную приграничную полосу земли, где он родился, Сикросио был человеком довольно заурядным.
Часть 2.
Граф Олар, отец Сикросио и еще пятерых отпрысков, в противоположность отнюдь не был человеком ординарным. За верную службу Король пожаловал ему наиболее обширный и наименее суровый край из порубежных земель. Там, в один памятный день много лет назад он выстроил грубую деревянную Башню, которая впоследствии стала Замком, а еще гораздо позже — центром настоящего Королевства.
Всего этого никогда бы не случилось, если бы граф Олар не принял той малопривлекательной и не способствующей здоровью компенсации за свои великие жертвы— среди которых были часть его правой стопы и половина челюсти — принесенные во имя Короля. Во времена его правления Башню дважды сжигали и один раз разрушали практически до основания. Но верно и то, что пока Олар был жив, Башня снова и снова поднималась там, на мысу, который обильнее всего зеленел весной, открытый всем ветрам невдалеке от Озера; с её зубчатых стен можно было обозреть почти целиком весь тот регион, разделенный весьма приблизительно, но защищавшийся крайне ожесточенно бесчисленными враждебными лордами и одним внушающим страх маркграфом, свирепым Терсгарино, чьи деяния, как и слухи о нем, мало располагали к покою: однажды он затеял восстание против Короля, и присутствие Олара, как и дарование именно этого удела за верность монарху, были отнюдь не случайными. Так что, вражда между Терсгарино и Оларом можно сказать зародилась еще до того, как последний ступил на эту землю.
Остальные мелкие феодалы и барончики, наводнявшие местность, также не отличались дружелюбием по отношению к новому пришельцу и королевскому ставленнику, которого они ненавидели и от которого желали отделиться, почти или совсем не скрывая этого. Но их дружины, набранные из крестьянского ополчения, состояли по большей части из людей апатичных и трусоватых, совершенно не склонных к сражениям, к тому же и земля эта не была в состоянии принести богатство ни одному из местных господ, поэтому им приходилось полагаться исключительно на свою хитрость, жестокость и безрассудную, хотя и озлобленную отвагу. Смерть была настолько частым событием в этих краях, что воспринималась совершенно обыденной и мало кого пугала. «Ко всему можно привыкнуть, если дать себе немного времени и проявить упорство», — говаривал Олар своим детям и подданным. И он был прав, потому что дворяне и вассалы постепенно так же свыкнулись и с его присутствием. Но не Терсгарино.
Новые владения графа Олара на этой окраинной и, по правде говоря, полузабытой земле на востоке Королевства были отняты у пятерых крайне мятежных и воинственных баронов, казненных по обвинению в неверности Короне, бандитизме и еще длинной череде менее значительных преступлений. Но лишь эта территория могла приносить хоть какой-то разумный и регулярный доход, благодаря самому крупному из тридцати двух озер региона — некоторые озера были настолько крошечные, что едва ли заслуживали это название, а другие столь топкие, что справедливо считались болотами. Наличие огромного Озера, а также трёх рек и многочисленных ручьев, за счет рыбной ловли обеспечивало скромный достаток местным жителям и, заодно, плодородие земель. Кроме того, он владел некоторым количеством поселений, крепостных и вассалами, находившимися под его защитой.
На северном крае графских земель поднимался густой лес и там была лучшая охота, а на западе простиралась высокогорная тундра, дорога через которую вела к Королю и где были возведены укрепления небольшого владения аббата Абундия, которого монарх — а стало быть, и Олар — уважал и любил. На востоке, на всем его протяжении, границей служила степь и этот естественный рубеж прерывался лишь таинственным маркграфством под названием Страна Ущелий — богатым драгоценными минералам, как поговаривали, — с его Маркграфом Терсгарино. С юга владения графа Олара оспаривались горсткой баронов, а цепь высоких Лисийских гор составляла его естественную границу на юго-востоке. Между горами и землями графа, ближе к востоку, располагалась крошечная страна под названием Земля Верингов, которой правил царек по имени Верско. Жители её были другой расы и говорили на другом языке. Крестьяне болтали, что в давние времена веринги отвоевали свои земли у степных племен. Но графу это казалось маловероятным, потому что Верско был ленив и предавался праздной жизни, которую, благодаря торговле с южными землями и природному богатству своей почвы, ему не составляло труда вести. Если все предки Верско были похожи на него, то слухи не имели ни малейших признаков правдоподобия. Однако правитель верингов пользовался таинственным и не вполне ясным покровительством: ни пираты-сарацины, порой приходившие с юга, ни всадники-степняки никогда не тревожили его — так же, как и Терсгарино. Поэтому граф соблюдал осторожную дистанцию, несмотря на то, что Верско выглядел легкой добычей даже для куда менее опытного завоевателя. Таким образом, отношения между Оларом и Страной Верингов — от которой его, к тому же, отделял странный Коридор, защищенный с двух сторон остатками древнего укрепления и называемый Ничейным — протекали в абсолютно бесплодном соседстве. То есть, они молчаливо игнорировали друг друга. Как бы то ни было, у графа хватало забот с тем, чтобы держать на расстоянии остальных своих многочисленных и отнюдь не сонных соседей.
С первого дня, как он ступил на эту землю, и до самого последнего, когда смерть забрала его оттуда, граф Олар никогда не мог насладиться миром и спокойствием. Восток, там где холмы переходили в широкие луга, а трава вырастала красивой и высокой, едва ли мог служить пастбищем для его скудного скота, потому что самая большая угроза всегда приходила именно с той стороны. С самых давних пор графу приходилось вести сражения с наводящими ужас — а для крестьян, крепостных и вассалов бывшими истинным воплощением дьяволов преисподней — Степными Всадниками. Частые набеги этих диких конников, искусных наездников, на земли Олара сеяли смерть, грабежи и террор. Оттого те луга медленно умирали, трава на них едва рождалась и быстро иссыхала, а владения графа на востоке постепенно уменьшались, день за днем уступаемые Степи и ее проклятым, таинственным воинам. Они набегали и исчезали: им не нужны были ни земли, ни вотчины, они лишь грабили, поджигали и убивали. Мелкие храмы и уединенные часовни предавались разорению, золотая утварь утаскивалась; они уничтожали все остальное, сравнивали с землей лачуги, деревеньки и хутора. Там, где ступал их сапог, жизнь замирала, косимая смертью раз за разом.
Для жителей владений графа Олара понятие «мирное время» превратилось в предание, в древнюю легенду, которую рассказывали старожилы. Окружающая реальность представлялась им содрогающимся и яростным гнездом хищных тварей, из которого они должны были выбираться раз за разом во что бы то ни стало, пусть даже истерзанными, но сохранившими достаточно жизни, чтобы в свою очередь посеять смерть, которая, подобно защитной стене, ограждала бы их от внешних угроз. Любой сосед из сопредельных территорий рано или поздно становился врагом.
Не существовало иного покоя, кроме как в мрачной сырости той грубой деревянной Башни, которую слуги возводили трижды под не слишком радушный щелкающий звук графской плети. Но если было нужно, он сам и его сыновья откладывали мечи, чтобы своими руками таскать бревна и орудовать топором. Плеть стала частью обычного облачения графа и была столь же неотделима от него, как и меч, но она предназначалась для своих, а меч — для чужих. Так он разделял свои наказания от проявлений своего уважения.
А время всё шло и шло, и шло пока не затерялось где-то в его дали самое первое появление графа на дороге, ведущей на Запад через высокогорье. Уже никто, кроме него, не вспоминал тех далеких дней, когда Король возлагал на него своё упование сильнее, чем на кого-либо другого. Дней, когда Король еще не угас от болезни, превратившей его в слабую тень самого себя. Для графа Олара все это словно и не происходило: он как будто оставался вечным новоприбывшим и по прежнему вел свои первые битвы, усмиряя рубежи и обживаясь на новых землях. Он не замечал, как седеют его волосы, лицо покрывается морщинами, и что его деформированная челюсть всё чаще начинала дрожать, когда он взирал на Запад. «Люди привыкают ко всему, если дать им немного времени и проявить упорство»—снова и снова повторял он эту свою поговорку окружающим.
