Забытый король Гуду
Ана Мария Матуте
Глава I. Маркграфы.
1.
Сыновья графа Олара унаследовали от отца феноменальную физическую силу, серые глаза, жесткие рыжевато-черные волосы и обидно короткие ноги. Старший, Сикросио, пошел в рыжину сильнее всех остальных. Он же превзошел братьев силой, мощным телосложением, мастерством владения мечом и дерзостью. Зато наездником он оказался худшим в семье — и всё из-за тех самых коротких, толстых и слегка кривоватых ног, которые кое-кто за его спиной беззастенчиво называл «окороками». Если и находился какой-то наивный смельчак, рискнувший намекнуть на это в лицо Сикросио, то повторить свои слова уже либо не хотелось, либо было просто физически некому.
С самого детства Сикросио ясно дал понять: робким, терпеливым или деликатным мальчиком он не будет. Похоже, его буйный характер вообще не знал, что такое уныние, болезни, трусость и сомнение, а так же уважение и сострадание. Он говорил ровно столько, сколько нужно, чтобы его поняли, и почти никогда не слушал окружающих — если только речь не заходила о нем самом или его лошади. Ему было плевать на чужие мысли, как впрочем и на рассказы о военных подвигах, мелких стычках или соседских разборках. Вообще, вся болтовня, не касавшаяся его личных интересов, пропускалась мимо ушей.
Когда Сикросио не сражался, его день делился между уходом за оружием и упряжью, охотой, воинскими тренировкам и простыми житейскими радостями. Был он парнем веселым и шумным, причем посмеяться любил куда больше, чем разговоры. Поговаривали, что от его громоподобного хохота могли содрогнуться даже каменные скалы. И хотя он вполне допускал, что рано или поздно дьявол заберет его душу, само это понятие было для него слишком туманным и абстрактным. В глубине души Сикросио сомневался, что у него вообще есть нечто подобное, так что этот вопрос его совершенно не волновал. Он страстно любил жизнь— свою собственную, разумеется— и старался выжать из нее максимум удовольствия. По-своему у него это отлично получалось.
Но однажды Сикросио узнал, что такое настоящий ужас. Всё началось с одного воспоминания, а закончилось пророчеством. Мысли об этом накатывали внезапно и всё чаще отравляли ему жизнь. Само же пророчество, которое исполнилось гораздо позже, в итоге разрушило его окончательно.
А началось всё весенним утром, едва забрежил рассвет, на берегу реки Осер.
Той зимой ему исполнилось девятнадцать. Он помнил, как отправился на охоту (правда напрочь забыл когда и при каких обстоятельствах), что устал и прилег на молодую весеннюю травку у самого склона, ведущего к реке. Островки нерастаявшего снега и льда еще лежали в тенистых расселинах рядом с зарослями, за которыми на другом берегу Осера начинался глухой, непроходимый лес. Для местных жителей исток этой реки был загадкой. Родник, из которого она брала начало, пробивался где-то в северной глуши— куда никто не рисковал заходить. Одно лишь ее название, неведомо как дошедшее до людей, вызывало безотчетную тревогу — словно строчка из проклятой книги или предчувствие встречи, которой все отчаянно пытались избежать.
Вдруг заросли всколыхнулись. Это не было похоже ни на дуновение ветра, ни на шаги человека или зверя, ни на взмах крыла —всё, к чему привык чуткий слух охотника. Без видимой причины (хотя инстинкт подсказывал обратное) с места сорвалась и испуганно улетела птица. А мгновение спустя Сикросио увидел, как она камнем рухнула рядом с ним, словно подбитая. Но крови не было — ни на перьях, ни в свежем утреннем воздухе. Это была необъяснимая смерть, какое-то падение само по себе, без ран, как единственное проявление панического страха, словно невидимого оружия. Он смотрел, как птица бьется на земле в предсмертных судорогах, пока не затихла навсегда.
Сикросио не сделал к ней ни шагу. В это момент сверкнула яркая вспышка света, пронзившая слабое сияние едва взошедшего солнца, которое всё еще словно растекалось по небу жидким золотом. И тогда он почувствовал, как земля под ним задрожала. Это был едва заметный, глубокий гул: словно где-то далеко били беззвучные барабаны.
Сикросио почувствовал, как покрывается потом, хотя жара еще не пришла в эти края. Манерой, много раз подсмотренной у змей и саламандр, он пополз туда, где кустарник и опавшая листва были гуще, и затаился, прижав копьё к груди. Вдруг он вздрогнул: его лошадь, только что мирно пасущаяся рядом, сорвалась в безумный галоп. Её ржание пронзило небо, как смертельная стрела и Сикросио совершенно ясно, просто физически ощутил присутствие смерти: ему был хорошо знаком её запах…
Пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы не закрылись внезапно отяжелевшие веки. Обычно ему ничего не стоило оставаться начеку, задействовав все чувства, чтобы подстерегать добычу, но сейчас навалилась жуткая слабость и мучительная беспомощность. Только изумление от происходящего не давало окончательно провалиться в темную густую бездну, которая медленно разверзалась перед ним. Почудилось, что он слышит удары собственного сердца о землю. «Но перед кем этот страх? Перед чем? Что угрожает оттуда… со дна реки?».
Страх был для него чувством совершенно новым и горьким. Раньше, почуяв опасность, его сердце радостно билось от близости сражения, от возможности убить врага. Но этот дикий стук в груди, который так не хотелось признавать, был совсем другим — он был слишком похож на панику. В самых отчаянных схватках Сикросио ни разу не допускал мысли о гибели, теперь же смерть дышала в лицо лично ему. И это был не просто страх, а кое-что похуже: липкий холодный пот и жуткое оцепенелое ощущение, будто ты уже мёртвец.
Затем до него донесся тихий, ритмичный стук. Казалось, монолитный, но вмещающий бесчисленное множество других: словно взмахи сотен крыльев одновременно или четкий, слаженный ритм литавр. Звук шел снизу, от самой воды. В тех местах отродясь не было лодок, кроме тех немногих, что принадлежали местным рыбакам. «Это весла. Весла бьют по воде. Они идут с Севера…».
В этот миг ужас сковал его сильнее, чем свинцовая усталость во всем теле. Парализованный, беззащитный, словно упавший с дерева лист, он подумал: «Если сейчас подует ветер, меня просто унесет…». Тогда, в первый и последний раз в жизни, он увидел их. И уже никогда не смог забыть.
Солоноватый вкус заполнил рот и перед глазами ясно возникло серое ледяное море, проступившее сквозь туман его угасающего сознания. Это безбрежное море, затаившееся в самых далеких закоулках памяти, разливалось всё шире, оглушая яростными, безжалостными криками чаек. Сикросио снова узнал его — вытащил из самых глубин воспоминаний, за мгновение до того, как они стерлись бы навсегда. А затем, из черно-зеленой речной глади медленно показалась голова дракона. Она поднималась неторопливо, как в кошмарном сне. Огромная, беспощадная, покрытая чешуёй; её огненно-золотые глаза затмевали блеск самого солнца. Это зрелище было одновременно прекрасным и жутким. Голова росла, приближалась к нему, затем вынырнула из зарослей и, словно с немым криком, взметнула шею вверх.
У Сикросио хватило сил лишь на то, чтобы вцепиться обеими руками в траву, вонзить ногти в песчаную землю склона и признать очевидное: это был тот самый дракон из его давних снов. Дракон, который когда-то блестел в серых глазах его отца и которого он сам, кажется, угадывал на дне кружки с пивом. Его старый, ненавистный, любимый, знакомый, неведомый, желанный и пугающий дикий дракон, впервые погрузивший его в затягивающее и отвратительное ощущение ужаса.
А потом появились они.
Первое время после того дня воспоминание страшной сцены преследовало Сикросио без всякой причины. Оно накатывало внезапно — и посреди веселья за кружкой пенного пива, и в самой приятной компании. Он словно падал с огромной высоты, как будто воплощение той загадочной птицы. Он чувствовал, как воспоминание бьет его в самое сердце, оживает там и превращает его в стервятника. В такие моменты Сикросио падал на земле, содрогаясь в конвульсиях, бледный, словно из него вытекла вся кровь до последней капли.
Когда он приходил в себя, рядом никому не стоило находиться: он и прежде бывал грубым и бесцеремонным, но приступы ужаса пробуждали в нём примитивную, почти звериную жестокость. Его низкий лоб хмурился всё сильнее, прорезаясь глубокой складкой, из-за чего брови и волосы сливались в единую рыже-черную массу. Глаза округлялись, выпучивались; у него появлялся такой неподвижный и свирепый взгляд, что мало кто мог выдержать его, не потеряв самообладания. Он всегда мало говорил и никто не удивился, что на смену словам пришло более-менее внятное ворчание. Но по-настоящему всех пугало другое — то, как медленно, но безвозвратно из его жизни исчезал смех.
Когда очередная вспышка воспоминаний валила его с ног в конвульсиях, Сикросио смутно припоминал, что похожий дрожащий ужас он испытывал лишь однажды. Это было в тот день, когда он бежал от яростно преследовавших его врагов и спрятался в пещере, о которой знал только он один. Похоже, что он застрял там на всю зиму. И если от смерти снаружи пещера его спасла, то едва не прикончила внутри леденящим холодом. Но тогда Сикросио в очередной раз доказал, что жизненным испытаниям сломить его не так-то легко. С другой стороны, это раз за разом возвращало его к проклятому образу самого себя тем весенним утром у реки Осер и буквально уничтожало. Всё его существо вновь и вновь погружалось в ту слепоту, в абсолютное непонимание случившегося. Из-за этого он постепенно превращался в призрак самого себя — или того, кем он когда-то себя считал. «Странная история, странная, очень странная…» — упрямо твердил он себе. Когда наконец сознание возвращалось, ужас рассеивался, отступая перед реальностью, то оставался лишь клочок страха — жалкий след на песчаном склоне, спускающемся к реке.
И всё же, несмотря на всю свою отвагу, силу, высокомерие и даже несмотря на пережитый ужас, Сикросио не был каким-то выдающимся человеком. На фоне большинства баронов и лордов, которые годами воевали за длинную приграничную полосу земли, где он родился, Сикросио оставался довольно заурядной фигурой.
2.
А вот граф Олар, отец Сикросио и еще пятерых отпрысков как раз был личностью неординарной. За верную службу Король пожаловал ему самый обширный и наименее дикий участок порубежных земель. В один памятный день много десятилетий назад, Олар обосновался там и выстроил грубую деревянную Башню, которая позже превратилась в Замок, а еще позже — в центр настоящего Королевства.
Но ничего этого не случилось бы, не прими граф Олар эту кислую, сомнительную награду за свои великие жертвы— среди которых были часть правой стопы и половина челюсти, отданные за дело Короля. Пока граф был жив, его Башню дважды сжигали и один раз разрушили почти до основания. Но верно и то, что при его жизни Башня снова и снова поднималась там, на мысу, самом зеленом по весне, открытая всем ветрам, у реки Осер. С её зубчатых стен можно было охватить взглядом почти целиком весь этот регион — раздробленный, условный в своих границах, но яростно защищаемый враждебно настроенным сообществом местных баронов.
Среди них был и наводящий ужас, легендарный маркграф Терсгарино. Этот свирепый феодал поднял мятеж против Короля, так что присутствие Олара, его верность монарху и королевский подарок в виде этих земель были совсем не случайны. Впрочем, вражда между Терсгарино и Оларом зародилась еще до того, как последний ступил на эту землю.
Остальные мелкие феодалы и барончики, наводнявшие местность, также не отличались дружелюбием по отношению к новому пришельцу и королевскому ставленнику, которого они втайне (а часто и открыто) ненавидели, мечтая о независимости. Вот только их дружины, набранные из обычных крестьян, состояли из людей апатичных и трусоватых, совершенно не рвущихся в бой. Да и сама земля не могла обогатить ни одного из этих господ. Так что, рассчитывать им приходилось лишь на собственную хитрость, жестокость и безрассудную, озлобленную отвагу. Смерть в этих краях была делом настолько привычным, что её почти перестали бояться. «Ко всему можно привыкнуть, если проявить немного терпения», — говаривал Олар своим сыновьям и подданным. И он был прав: даже дворяне и вассалы со временем свыклись с его присутствием. Все, кроме, разумеется, Терсгарино.
Новые владения графа Олара на этом глухом восточном рубеже Королевства были отняты у пятерых крайне мятежных и воинственных баронов, казненных по обвинению в неверности Короне, бандитизме и еще длинной череде менее значительных преступлений. Но лишь эта территория могла приносить хоть какой-то сносный доход. К тому же здесь находилось то, что местные называли «Озерным краем» — тридцать два озера, правда некоторые настолько крошечные, что едва ли заслуживали это название, а другие и вовсе превратились в болота и трясины. Но благодаря им, а также трём рекам и многочисленным ручьям, пересекавшим эти земли, здесь всё-таки можно было жить. Кроме того, граф владел несколькими укрепленными городками-бургами, а под его защитой находились многочисленные зависимые крестьяне и вассалы.
На севере раскинулись густые леса — лучшие охотничьи угодья. На западе лежала высокогорная тундра; дорога через нее вела к самому Королю, и там же находились владения Аббата Абундия. Монарх уважал и любил настоятеля, а потому и Олару приходилось с ним считаться. На востоке, естественной границей служила бескрайняя степь. Эту линию прерывало лишь загадочное маркграфство — Страна Ущелий, которым правил маркграф Терсгарино. Поговаривали, что эти места были сказочно богаты редкими и драгоценными минералами. На юге граф Олар постоянно спорил за земли с кучкой местных баронов, а на юго-востоке его владения надежно прикрывала гряда высоких Лисийских гор. Чуть восточнее, между этими горами и землями графа приютилась крошечная страна Верингия. Правил ей местный царек по имени Верско. Жители её были совсем другой крови и говорили на чужом языке. Крестьяне болтали, будто в давние времена веринги отвоевали свои земли у степных племен. Но граф в это не верил. Если судить по доходившим до него слухам, все предки Верско были точь-в-точь как нынешний правитель — а значит история была чистым вымыслом. Сам Верско отличался поразительной ленью и вел праздную, сибаритскую жизнь. Впрочем, природа щедро одарила его земли, а торговля с югом приносила отличный доход, так что напрягаться ему не приходилось. При этом у царька явно были тайные и очень могущественные покровители: ни сарацинские пираты, нападавшие с юга, ни степные всадники его никогда не беспокоили (в точности как и маркграфа Терсгарино).
Поэтому Олар предпочитал держаться на расстоянии. И хотя Верско казался легкой добычей даже для куда менее опытного завоевателя, отношения между графом и Верингией оставались, самыми вялыми и бесплодными. К тому же, их разделяла странная полоса земли — Ничейный Коридор, защищенный с обеих сторон руинами древних крепостей. Соседи попросту игнорировали друг друга. Как бы то ни было, у графа и без этого хватало забот: нужно было как-то сдерживать остальных соседей, которые, в отличие от Верско, спать на ходу не собирались.
С самого первого дня на этой земле и до тех пор, пока смерть не забрала его, граф Олар не знал покоя. Восточные холмы переходили в широкие луга с сочной высокой травой, но выгонять туда свой немногочисленный скот граф не решался. Именно оттуда, с востока, всегда исходила главная угроза.
Пока был жив, графу приходилось воевать с грозными Степными Всадниками и для местных крестьян и вассалов они были настоящим воплощением дьяволов преисподней. Частые набеги этих диких конников, искусных наездников, приносили на земли Олара смерть, грабежи и террор. Местные луга медленно умирали, трава едва успевала взойти, как тут же выгорала, а владения графа на востоке таяли на глазах, день за днем уступая натиску Степи и ее проклятым, таинственным воинам. Они появлялись и исчезали: им не нужны были ни земли, ни вотчины, они лишь грабили, жгли и убивали. Мелкие храмы и уединенные часовни предавались разорению, золотая утварь утаскивалась; воины крушили всё на своем пути и сравнивали с землей лачуги, деревеньки и хутора. Там, где ступала их нога, жизнь замирала, косимая смертью раз за разом.
На землях графа Олара понятие «мирное время» превратилось в предание, в древнюю легенду, которую рассказывали старики. Жизнь виделась им яростным, бурлящим логовом хищников, из которого
нужно было вырываться любой ценой — пусть израненными, но живыми. Вырываться, чтобы в ответ сеять смерть и выстраивать из нее защитную стену от внешнего мира. Рано или поздно врагом становился любой, кто жил за чертой их владений.
Единственным подобием покоя была лишь мрачная сырость грубой деревянной Башни. Слуги отстраивали её трижды под неласковый свист графского кнута. Но если было нужно, Олар и его сыновья откладывали мечи и своими руками таскали бревна и орудовали топорами. Кнут всегда висел на поясе графа: он был такой же неотъемлемой частью, как и меч. Вот только кнут предназначался для своих, а меч — для чужих. Так Олар разделял наказание и уважение.
А время всё шло и шло, и шло пока не затерялось где-то в его дали самое первое появление графа на дороге, ведущей на Запад через высокогорье. Уже никто, кроме него, не вспоминал тех далеких дней, когда Король доверял ему больше, чем кому -либо другому. Дней, когда Король еще не угас от болезни, превратившей его в слабую тень самого себя. Для графа Олара все это будто не имело значения: он словно оставался вечным новоприбывшим, который всё еще вел свои первые сражения, наводил порядок на границах и обживался на новых землях.
Он не замечал, как седели его волосы, лицо покрывалось морщинами, а рассеченный подбородок всё чаще начинал дрожать, особенно когда он смотрел на Запад. «Люди, — любил повторять он своим слушателям, —ко всему привыкают. Нужна лишь капля упорства».
Терсгарино превратился для него в навязчивую идею. «Когда я одолею этого выскочку, Король пожалует мне титул маркграфа всех этих земель и подчинит мне каждого лорда и барона, которого я оставлю в живых». Эту надежду, граф день за днем, внушал своим сыновьям. И они слепо верили ему, вкладывая в эту веру всю свою отвагу.
Однако Терсгарино вместе с его настоящими или вымышленными залежами руды оставался недосягаемым в своем неприступном горном убежище. Олар скрежетал зубами, воображая дьявольские связи маркграфа со степняками. «Он еще заплатит кочевникам дань, лишь бы его оставили в покое», — мрачно думал граф.
По правде говоря, хотя кочевники никогда не вторгались в его владения, Терсгарино прекрасно справлялся сам, творя ужас и хаос внутри своих земель: все его рудокопы были каторжниками, а когда они старели, их безжалостно убивали. А казнили в Ущельях путем четвертования лошадьми. Страх перед Терсгарино защищал его от внешнего мира не хуже, чем неприступные скалы каньона.
Год за годом, битва за битвой, теряя своих людей, Олар всякий раз терпел крах в попытках одолеть Маркграфа Ущелий, однако жажда уничтожения и ненависть к нему продолжала ярко пылать до самой кончины графа. Возможно, Терсгарино чувствовал то же самое, но об этом так никто и не узнал.
