Далее имеются отрывки из более ранней версии, и по объему они заметно больше этого текста. Но это потом. Итак, "Поиск Эребора".
III
THE QUEST OF EREBOR
This story depends for its full understanding on the narrative given in Appendix A (III, Durin's Folk) to The Lord of the Rings, of which this is an outline:
The Dwarves Thror and his son Thrăin (together with Thrăin's son Thorin, afterwards called Oakenshield) escaped from the Lonely Mountain (Erebor) by a secret door when the dragon Smaug descended upon it. Thrŏr returned to Moria, after giving to Thrăin the last of the Seven Rings of the Dwarves, and was killed there by the Orc Azog, who branded his name on Thrŏr's brow. It was this that led to the War of the Dwarves and the Orcs, which ended in the great Battle of Azanulbizar (Nanduhirion) before the East-gate of Moria in the year 2799. Afterwards Thrăin and Thorin Oakenshield dwelt in the Ered Luin, but in the year 2841 Thrăin set out from there to return to the Lonely Mountain. While wandering in the lands east of Anduin he was captured and imprisoned in Dol Guldur, where the ring was taken from him. In 2850 Gandalf entered Dol Guldur and discovered that its master was indeed Sauron; and there he came upon Thrăin before he died.
There is more than one version of ‘The Quest of Erebor’, as is explained in an Appendix following the text, where also substantial extracts from an earlier version are given.
I have not found any writing preceding the opening words of the present text (‘He would say no more that day’). The ‘He’ of the opening sentence is Gandalf, 'we' are Frodo, Peregrin, Meriadoc, and Gimli, and ‘I’ is Frodo, the recorder of the conversation; the scene is a house in Minas Tirith, after the coronation of King Elessar (see p. 425).
He would say no more that day. But later we brought the matter up again, and he told us the whole strange story; how he came to arrange the journey to Erebor, why he thought of Bilbo, and how he persuaded the proud Thorin Oakenshield to take him into his company. I cannot remember all the tale now, but we gathered that to begin with Gandalf was thinking only of the defence of the West against the Shadow.
‘I was very troubled at that time,’ he said, ‘for Saruman was hindering all my plans. I knew that Sauron had arisen again and would soon declare himself, and I knew that he was preparing for a great war. How would he begin? Would he try first to re-occupy Mordor, or would he first attack the chief strongholds of his enemies? I thought then, and I am sure now, that to attack Lŏrien and Rivendell, as soon as he was strong enough, was his original plan. It would have been a much better plan for him, and much worse for us.
‘You may think that Rivendell was out of his reach, but I did not think so. The state of things in the North was very bad. The Kingdom under the Mountain and the strong Men of Dale were no more. To resist any force that Sauron might send to regain the northern passes in the mountains and the old lands of Angmar there were only the Dwarves of the Iron Hills, and behind them lay a desolation and a Dragon. The Dragon Sauron might use with terrible effect. Often I said to myself: ”I must find some means of dealing with Smaug. But a direct stroke against Dol Guldur is needed still more. We must disturb Sauron's plans. I must make the Council see that.”
‘Those were my dark thoughts as I jogged along the road. I was tired, and I was going to the Shire for a short rest, after being away from it for more than twenty years. I thought that if I put them out of my mind for a while I might perhaps find some way of dealing with these troubles. And so I did indeed, though I was not allowed to put them out of my mind.
‘For just as I was nearing Bree I was overtaken by Thorin Oakenshield,1 who lived then in exile beyond the northwestern borders of the Shire. To my surprise he spoke to me; and it was at that moment that the tide began to turn.
‘He was troubled too, so troubled that he actually asked for my advice. So I went with him to his halls in the Blue Mountains, and I listened to his long tale. I soon understood that his heart was hot with brooding on his wrongs, and the loss of the treasure of his forefathers, and burdened too with the duty of revenge upon Smaug that he had inherited. Dwarves take such duties very seriously.
‘I promised to help him if I could. I was as eager as he was to see the end of Smaug, but Thorin was all for plans of battle and war, as if he were really King Thorin the Second, and I could see no hope in that. So I left him and went off to the Shire, and picked up the threads of news. It was a strange business. I did no more than follow the lead of “chance”, and made many mistakes on the way.
‘Somehow I had been attracted by Bilbo long before, as a child, and a young hobbit: he had not quite come of age when I had last seen him. He had stayed in my mind ever since, with his eagerness and his bright eyes, and his love of tales, and his questions about the wide world outside the Shire. As soon as I entered the Shire I heard news of him. He was getting talked about, it seemed. Both his parents had died early for Shire-folk, at about eighty; and he had never married. He was already growing a bit queer, they said, and went off for days by himself. He could be seen talking to strangers, even Dwarves.
’ “Even Dwarves!” Suddenly in my mind these three things came together: the great Dragon with his lust, and his keen hearing and scent; the sturdy heavy-booted Dwarves with their old burning grudge; and the quick, soft-footed Hobbit, sick at heart (I guessed) for a sight of the wide world. I laughed at myself; but I went off at once to have a look at Bilbo, to see what twenty years had done to him, and whether he was as promising as gossip seemed to make out. But he was not at home. They shook their heads in Hobbiton when I asked after him. “Off again,” said one hobbit. It was Holman, the gardener, I believe.2 “Off again. He'll go right off one of these days, if he isn't careful. Why, I asked him where he was going, and when he would be back, and I don't know he says; and then he looks at me queerly. It depends if I meet any, Holman, he says. It's the Elves' New Year tomorrow!3 A pity, and him so kind a body. You wouldn't find a better from the Downs to the River.”
’ “Better and better!” I thought. ”I think I shall risk it.” Time was getting short. I had to be with the White Council in August at the latest, or Saruman would have his way and nothing would be done. And quite apart from greater matters, that might prove fatal to the quest: the power in Dol Guldur would not leave any attempt on Erebor unhindered, unless he had something else to deal with.
‘So I rode off back to Thorin in haste, to tackle the difficult task of persuading him to put aside his lofty designs and go secretly - and take Bilbo with him. Without seeing Bilbo first. It was a mistake, and nearly proved disastrous. For Bilbo had changed, of course. At least, he was getting rather greedy and fat, and his old desires had dwindled down to a sort of private dream. Nothing could have been more dismaying than to find it actually in danger of coming true! He was altogether bewildered, and made a complete fool of himself. Thorin would have left in a rage, but for another strange chance, which I will mention in a moment.
‘But you know how things went, at any rate as Bilbo saw them. The story would sound rather different, if I had written it. For one thing he did not realize at all how fatuous the Dwarves thought him, nor how angry they were with me. Thorin was much more indignant and contemptuous than he perceived. He was indeed contemptuous from the beginning, and thought then that I had planned the whole affair simply so as to make a mock of him. It was only the map and the key that saved the situation.
‘But I had not thought of them for years. It was not until I got to the Shire and had time to reflect on Thorin's tale that I suddenly remembered the strange chance that had put them in my hands; and it began now to look less like chance. I remembered a dangerous journey of mine, ninety-one years before, when I had entered Dol Guldur in disguise, and had found there an unhappy Dwarf dying in the pits. I had no idea who he was. He had a map that had belonged to Durin's folk in Moria, and a key that seemed to go with it, though he was too far gone to explain it. And he said that he had possessed a great Ring.
‘Nearly all his ravings were of that. The last of the Seven he said over and over again. But all these things he might have come by in many ways. He might have been a messenger caught as he fled, or even a thief trapped by a greater thief. But he gave the map and the key to me. “For my son,” he said; and then he died, and soon after I escaped myself. I stowed the things away, and by some warning of my heart I kept them always with me, safe, but soon almost forgotten. I had other business in Dol Guldur more important and perilous than all the treasure of Erebor.
‘Now I remembered it all again, and it seemed clear that I had heard the last words of Thrăin the Second,4 though he did not name himself or his son; and Thorin, of course, did not know what had become of his father, nor did he ever mention “the last of the Seven Rings”. I had the plan and the key of the secret entrance to Erebor, by which Thrŏr and Thrăin had escaped, according to Thorin's tale. And I had kept them, though without any design of my own, until the moment when they would prove most useful.
‘Fortunately, I did not make any mistake in my use of them. I kept them up my sleeve, as you say in the Shire, until things looked quite hopeless. As soon as Thorin saw them he really made up his mind to follow my plan, as far as a secret expedition went at any rate. Whatever he thought of Bilbo he would have set out himself. The existence of a secret door, only discoverable by Dwarves, made it seem at least possible to find out something of the Dragon's doings, perhaps even to recover some gold, or some heirloom to ease his heart's longings.
‘But that was not enough for me. I knew in my heart that Bilbo must go with him, or the whole quest would be a failure - or, as I should say now, the far more important events by the way would not come to pass. So I had still to persuade Thorin to take him. There were many difficulties on the road afterwards, but for me this was the most difficult part of the whole affair. Though I argued with him far into the night after Bilbo had retired, it was not finally settled until early the next morning.
‘Thorin was contemptuous and suspicious. “He is soft,” he snorted. “Soft as the mud of his Shire, and silly. His mother died too soon. You are playing some crooked game of your own, Master Gandalf. I am sure that you have other purposes than helping me.”
’ “You are quite right,” I said. “If I had no other purposes, I should not be helping you at all. Great as your affairs may seem to you, they are only a small strand in the great web. I am concerned with many strands. But that should make my advice more weighty, not less.” I spoke at last with great heat. “Listen to me, Thorin Oakenshield!” I said. “If this hobbit goes with you, you will succeed. If not, you will fail. A foresight is on me, and I am warning you.”
’ ”I know your fame,” Thorin answered. ”I hope it is merited. But this foolish business of your hobbit makes me wonder whether it is foresight that is on you, and you are not crazed rather than foreseeing. So many cares may have disordered your wits.”
’ “They have certainly been enough to do so,” I said. “And among them I find most exasperating a proud Dwarf who seeks advice from me (without claim on me that I know of), and then rewards me with insolence. Go your own ways, Thorin Oakenshield, if you will. But if you flout my advice, you will walk to disaster. And you will get neither counsel nor aid from me again until the Shadow falls on you. And curb your pride and your greed, or you will fall at the end of whatever path you take, though your hands be full of gold.”
‘He blenched a little at that; but his eyes smouldered. “Do not threaten me!” he said. ”I will use my own judgement in this matter, as in all that concerns me.”
’ “Do so then!” I said. ”I can say no more - unless it is this: I do not give my love or trust lightly, Thorin; but I am fond of this hobbit, and wish him well. Treat him well, and you shall have my friendship to the end of your days.”
‘I said that without hope of persuading him; but I could have said nothing better. Dwarves understand devotion to friends and gratitude to those who help them. “Very well,” Thorin said at last after a silence. “He shall set out with my company, if he dares (which I doubt). But if you insist on burdening me with him, you must come too and look after your darling.”
’ “Good!” I answered. ”I will come, and stay with you as long as I can: at least until you have discovered his worth.” It proved well in the end, but at the time I was troubled, for I had the urgent matter of the White Council on my hands.
‘So it was that the Quest of Erebor set out. I do not suppose that when it started Thorin had any real hope of destroying Smaug. There was no hope. Yet it happened. But alas! Thorin did not live to enjoy his triumph or his treasure. Pride and greed overcame him in spite of my warning.” ’
‘But surely,’ I said, ‘he might have fallen in battle anyway? There would have been an attack of Orcs, however generous Thorin had been with his treasure.’
‘That is true,’ said Gandalf. ‘Poor Thorin! He was a great Dwarf of a great House, whatever his faults; and though he fell at the end of the journey, it was largely due to him that the Kingdom under the Mountain was restored, as I desired. But Dăin Ironfoot was a worthy successor. And now we hear that he fell fighting before Erebor again, even while we fought here. I should call it a heavy loss, if it was not a wonder rather that in his great age5 he could still wield his axe as mightily as they say he did, standing over the body of King Brand before the Gate of Erebor until the darkness fell.
‘It might all have gone very differently indeed. The main attack was diverted southwards, it is true; and yet even so with his far-stretched right hand Sauron could have done terrible harm in the North, while we defended Gondor, if King Brand and King Dăin had not stood in his path. When you think of the great Battle of Pelennor, do not forget the Battle of Dale. Think of what might have been. Dragon-fire and savage swords in Eriador! There might be no Queen in Gondor. We might now only hope to return from the victory here to ruin and ash. But that has been averted - because I met Thorin Oakenshield one evening on the edge of spring not far from Bree. A chance-meeting, as we say in Middle-earth.’
III
ПОИСКИ ЭРЕБОРА
Эта история полагается для ее полного понимания на повествовании, данном в Приложении А (III, Народ Дурина) к «Властелину колец», к которому она набросок:
Гномы Трор и его сын Траин (вместе с сыном Траина Торином, позже прозванным Дубощитом) сбежали из Одинокой Горы (Эребора) тайной дверью, когда дракон Смауг спустился на нее [Гору]. Трор вернулся в Морию после отдавания Траину последнего из Семи Колец гномов и был убит там орком Азогом, кто выжег свое имя на лбу Трора. Это было тем, что привело к войне гномов и орков, которая закончилась в великой битве при Азанулбизаре (Нандухирионе) перед Восточными воротами Мории в 2799 году. Впоследствии Траин и Торин Дубощит жили в Эред Луин, но в 2841 году Траин отправился туда, чтобы вернуться к Одинокой горе. Пока скитался в землях восточнее Андуина, он был пленен и заточен в Дол-Гулдуре, где кольцо было взято от него. В 2850 г. Гэндальф проник в Дол-Гулдур и раскрыл, что его хозяин был действительно Саурон; и там он наткнулся на Траина, прежде чем тот умер.
Имеется более чем одна версия «Поиска Эребора», как поясняется в Приложении, следующем за текстом, где также существенные выдержки из более ранней версии даны.
Я не нашел никаких записей, предшествующих начальным словам настоящего текста («Он больше ничего не сказал бы в тот день»). «Он» в первом предложении – это Гэндальф, «мы» – Фродо, Перегрин, Мериадок и Гимли, и «я» – это Фродо, записывающий разговор; место действия – дом в Минас Тирите, после коронации короля Элессара (см. с. 425).
В тот день он больше ничего не сказал. Но позже мы подняли этот вопрос снова, и он рассказал нам всю странную историю; как он пришел, чтобы устроить путешествие в Эребор, почему он думал о Бильбо, и как он уговорил гордого Торина Дубощита взять его в свой отряд. Я не могу вспомнить всю историю теперь, но мы сделали вывод, что прежде всего Гэндальф был думающим только о защите Запада против Тени.
- Я был очень озабочен в то время, - сказал он, - ибо Саруман был препятствующим всем моим планам. Я знал, что Саурон восстал снова и вскоре провозгласит себя, и я знал, что он готовился к великой войне. Как бы он начал? Попытался ли бы он сначала вновь захватить Мордор, или он сначала напал бы на главные твердыни своих врагов? Тогда я думал, и я уверен теперь, что атаковать Лориэн и Ривенделл, как только он станет достаточно силен, было его первоначальным планом. Это был бы гораздо лучший план для него, и намного худший для нас.
Вы можете подумать, что Ривенделл был вне его досягаемости, но я не думал так. Положение дел на Севере было очень плохим. Королевства под Горой и сильных людей Дейла больше не было. Чтобы противостоять любой силе, что Саурон мог послать, чтобы вернуть себе северные перевалы в горах и старые земли Ангмара, были только гномы Железных холмов, а за ними лежат опустошение и дракон. Дракона Саурон мог использовать с ужасным эффектом. Часто я говорил себе: «Я должен найти какой-нибудь способ разобраться со Смаугом. Но прямой удар против Дол-Гулдура нужен еще больше. Мы должны нарушить планы Саурона. Я должен заставить Совет это увидеть».
Таковы были мои мрачные мысли, когда я не спеша ехал/трясся по дороге. Я был уставшим и направлялся в Шир для короткого отдыха, после будучи вдалеке от него более чем двадцать лет. Я думал, что если я выброшу их из головы на какое-то время, я смогу, может быть, найти какой-то способ разобраться с этими проблемами. И так я сделал в самом деле, хоть мне не было позволено выбросить их из головы.
Ибо как раз когда я был приближающимся к Бри, я был настигнут Торином Дубощитом 1, кто жил тогда в изгнании за пределами северо-западных границ Шира. К моему удивлению, он заговорил со мной; и это было в тот момент, что фортуна начала поворачиваться.
Он был озабочен тоже, так озабочен, что он даже просил моего совета. Так я пошел с ним в его чертоги в Синих горах, и я слушал его долгую историю. Я вскоре понял, что его сердце было горячим от размышлений о его несправедливостях/обидах [в смысле, причиненных ему] и о потере сокровища его предков, и отягощено также обязанностью мести Смаугу, что он унаследовал. Гномы принимают такие обязанности очень серьезно.
Я обещал помочь, если смогу. Я был так же жаждущим, как он, видеть конец Смауга, но Торин был целиком за планы битвы и войны, как если бы он был в самом деле королем Торином Вторым, и я не мог видеть никакой надежды в этом. Так что я покинул его и уехал в Шир, и собирал нити новостей. Это было странное занятие. Я делал не более, чем следовал «случаю», и сделал много ошибок на пути.
Каким-то образом меня привлекал Бильбо задолго до этого, как ребенок и юный хоббит: он был не вполне еще достигшим совершеннолетия, когда я последний раз видел его. Он оставался в моих мыслях постоянно с тем пор, с его пылом и его яркими глазами, и его любовью к рассказам, и его вопросами об обширном мире снаружи Шира. Как только я вошел в Шир, я слышал новости о нем. О нем говорили, похоже [он был говорим о]. Оба его родителя умерли рано для ширского народа, около восьмидесяти; и он никогда не женился. Он был уже становящимся чуть странным, говорили, и уходил на несколько дней одиноко. Он мог быть видим разговаривающим с чужаками, даже с гномами.
«Даже с гномами!» Вдруг в моем уме эти три вещи сошлись вместе: великий дракон с его вожделением и его острым слухом и обонянием; крепкие тяжело обутые гномы с их старым жгучим недоброжелательством; и быстрый тихо ходящий хоббит, тоскующий (я догадывался) по взгляду на обширный мир. Я посмеялся над собой; но я отправился сразу же взглянуть на Бильбо, чтобы видеть, что двадцать лет сделали с ним, и так ли он был многообещающим, как сплетни, казалось, доказывали. В Хоббитоне качали головами, когда я спрашивал о нем. «Опять нет, - сказал один хоббит. Это был Холман, садовник, я полагаю 2. – Опять нет. Он уйдет прямо в один из этих дней [тут "уйдет" в смысле, с концами, скончается], если он не будет осторожен. Ба, я спросил его, куда он идет и когда он будет обратно, и «я не знаю», - он говорит; и затем он смотрит на меня странно. «Это зависит от того, встречу ли я кого-либо, Холман, - он говорит. – Завтра эльфийский Новый Год! 3» Жаль, и он такой добрый человек. Вы не найдете лучше от Холмов до Реки».
«Лучше и лучше! – подумал я. – Я думаю, я рискну на это». Время поджимало. Я должен был быть с Белым Советом в августе самое позднее или Саруман добился бы своего, и ничего не было бы сделано. И совершенно отдельно от более великих материй, что могло оказаться фатальным для поиска: сила/власть в Дол-Гулдуре не оставила бы какую-либо попытку на Эребор беспрепятственной, если только он [Саурон] не будет иметь что-то еще, чтобы разбираться с этим.
Так что я поехал прочь обратно к Торину в спешке, чтобы энергично взяться за трудную задачу уговаривания его отложить его возвышенные замыслы и идти тайно – и взять Бильбо с собой. Не видя Бильбо сначала. Это была ошибка и почти оказавшаяся катастрофической. Ибо Бильбо изменился, конечно. По меньшей мере, он был становящимся скорее жадным и толстым, и его старые желания сократились до чего-то вроде приватной мечты. Ничего не могло быть более обескураживающим, чем найти ее действительно в опасности сбыться! Он был всецело сбит с толку и сделал себя полным дураком. Торин ушел бы в ярости, если бы не другой странный случай, который я упомяну очень скоро.
Но вы знаете теперь, как все шло, во всяком случае, как Бильбо это видел. История звучала бы скорее иначе, если бы я писал ее. С одной стороны, он не осознавал совсем ни каким бессмысленно-глупым гномы сочли его, ни как злы они были на меня. Торин был гораздо более возмущен и презрителен, чем он понимал. Он был действительно презрительным с самого начала и думал тогда, что я планировал все дело, просто чтобы сделать насмешку над ним. Это были только карта и ключ, что спасли ситуацию.
Но я не думал о них годами. Это было пока я не добрался до Шира и имел время обдумать рассказ Торина, что я внезапно вспомнил странный случай, что поместил их в мои руки; и это начало теперь выглядеть менее похожим на случай. Я вспомнил опасное путешествие мое девяносто одним годом прежде, когда я проник в Дол-Гулдур переодетым и нашел там несчастного гнома, умирающего в преисподних. Я не имел понятия, кто он был. Он имел карту, что принадлежала народу Дурина в Мории, и ключ, что, казалось, шел с ней [в смысле, прилагался в комплекте], хоть он [гном] был слишком сильно разрушенным, чтобы объяснить это. И он сказал, что он владел великим Кольцом.
Почти все его бредни были о нем. Последнее из Семи, он говорил снова и снова. Но все эти вещи он мог получить многими способами. Он мог быть вестником, пойманным, как он бежал, или даже вором, пойманным более великим вором. Но он дал карту и ключ мне. «Для моего сына», - сказал он; и затем он умер, и вскоре после я сбежал сам. Я сложил эти вещи, и по какому-то предупреждению моего сердца я хранил их всегда с собой, в безопасности, но вскоре почти забытыми. Я имел другие дела в Дол-Гулдуре, более важные и опасные, чем все сокровище Эребора.
Теперь я вспомнил это все снова, и казалось ясным, что я слышал последние слова Траина Второго 4, хоть он не назвал себя или своего сына; и Торин, конечно, не знал, что стало с его отцом, равно он никогда не упоминал «последнее из Семи Колец». Я имел план и ключ от тайного входа в Эребор, которым Трор и Траин сбежали, согласно рассказу Торина. И я хранил их, хоть без какого-либо замысла своего собственного, вплоть до момента, когда они окажутся наиболее полезными.
К счастью, я не сделал какой-либо ошибки в моем использовании их. Я хранил их в своем рукаве, как вы говорите в Шире, пока вещи не казались почти безнадежными. Как только Торин увидел их, он действительно решил следовать моему плану, во всяком случае, в тайной экспедиции. Что бы он ни думал о Бильбо, он выступил бы [в экспедицию] сам. Существование тайной двери, способной быть обнаруженной только гномами, делало кажущимся, по крайней мере, возможным выяснить что-то о деяниях дракона, может быть, даже вернуть сколько-то золота или какую-то семейную реликвию, чтобы облегчить тоску его сердца.
Но этого было недостаточно для меня. Я знал в своем сердце, что Бильбо должен идти с ним, или весь поиск будет провалом – или, как я должен сказал сейчас, гораздо более важные события по пути не произошли бы. Так что я должен был еще уговорить Торина взять его. Было много трудностей по дороге впоследствии, но для меня это была самая трудная часть всего дела. Хоть я спорил с ним допоздна в ночи после того, как Бильбо ушел спать, это не было окончательно решено вплоть до раннего следующего утра.
Торин был презрительным и подозрительным.
- Он мягкий, - фыркнул он. – Мягкий, как грязь его Шира, и глупый. Его мать умерла слишком рано. Ты играешь какую-то кривую игру свою собственную, мастер Гэндальф. Я уверен, что ты имеешь другие цели, нежели помогать мне.
- Ты совершенно прав, - сказал я. – Если бы я не имел других целей, я бы не помогал тебе вообще. Великие, как твои дела могут казаться тебе, они только малая прядь в великой паутине. Я заинтересован [или замешан] во многих прядях. Но это должно сделать мой совет более весомым, не менее. – Я заговорил наконец с великим жаром. – Слушай меня, Торин Дубощит! – сказал я. – Если этот хоббит пойдет с тобой, ты преуспеешь. Если нет, ты потерпишь неудачу. Предвидение на мне, и я предупреждаю тебя.
- Я знаю твою славу, - ответил Торин. – Я надеюсь, что она заслужена. Но это дурацкое дело твоего хоббита заставляет меня задаваться вопросом, предвидение ли то, что на тебе, и не сумасшедший ли ты скорее, чем предвидящий. Столь много забот могли расстроить твои мозги.
- Их определенно было достаточно, чтобы сделать это, - сказал я. – И среди них я нахожу самой выводящей из себя гордого гнома, кто ищет совета у меня (без права/притязания, о котором я знаю) и затем награждает меня дерзостью. Иди своими собственными путями, Торин Дубощит, если ты хочешь. Но если ты издеваешься над моим советом, ты придешь к катастрофе. И ты не получишь ни совета, ни помощи от меня снова, пока Тень не падет на тебя. И обуздай свою гордость и свою жадность, или ты падешь в конце какого бы то ни было пути, который ты примешь, хоть руки твои будут полны золота.
Он побледнел немного от этого; но его глаза горели/тлели.
- Не угрожай мне! – сказал он. – Я буду пользоваться своим собственным суждением в этом вопросе, как и во всем, что касается меня.
- Делай так, значит! – сказал я. – Я не могу сказать больше – если только не это: я не даю свою любовь или доверие легко, Торин; но я люблю этого хоббита и желаю ему лучшего. Обращайся с ним хорошо, и ты будешь иметь мою дружбу до конца твоих дней.
Я сказал это без надежды убедить его; но я не мог сказать ничего лучше. Гномы понимают преданность друзьям и благодарность тем, кто помогает им.
- Очень хорошо, - сказал Торин наконец после молчания. – Он отправится с моим отрядом, если он осмелится (в чем я сомневаюсь). Но если ты настаиваешь на том, чтобы обременить меня им, ты должен пойти также и присматриваться за своим любимцем.
- Добро! – ответил я. – Я пойду и останусь с вами так долго, как смогу: по крайней мере, пока ты не откроешь его ценность.
Это оказалось хорошо в конце, но в то время я был озабочен, ибо я имел неотложный вопрос Белого Совета на руках.
Так это было, что Поиск Эребора отправился. Я не предполагаю, что когда он начался, Торин имел какую-либо реальную надежду уничтожить Смауга. Надежды не было. Все же это случилось. Но увы! Торин не дожил, чтобы насладиться своим триумфом или своим сокровищем. Гордость и жадность одолели его, несмотря на мое предупреждение.
- Но определенно, - сказал я, - он мог пасть в битве в любом случае? Нападение орков произошло бы, как бы щедр ни был Торин с его сокровищем.
- Это верно, - сказал Гэндальф. – Бедный Торин! Он был великий гном великого Дома, каковы бы ни были его недостатки/ошибки; и хоть он пал в конце своего путешествия, это было во многом благодаря ему, что Королевство под Горой было восстановлено, как я желал. Но Даин Железностоп был достойным наследником. И теперь мы слышим, что он пал, сражаясь перед Эребором снова, именно в то время, как мы сражались здесь. Я бы назвал это тяжелой потерей, если бы это не было чудом скорее, что в своем великом возрасте 5 он мог все еще владеть своим топором так мощно, как, говорят, он делал [это], стоя над телом короля Бранда перед Вратами Эребора, прежде чем тьма пала.
Могло все пойти совсем по-другому, в самом деле. Главное нападение было отведено на южное направление, это верно; и все же даже так своей далеко протянутой правой рукой Саурон мог сделать ужасный вред на Севере, в то время как мы защищали Гондор, если бы король Бранд и король Даин не стояли на его пути. Когда вы думаете о великой битве на Пеленноре, не забывайте битвы в Дейле. Думайте о том, что могло бы случиться. Драконий огонь и дикие мечи в Эриадоре! Могло бы не быть королевы в Гондоре. Мы могли теперь только надеяться вернуться от победы здесь к разрушению и пеплу. Но это было предотвращено – потому что я встретил Торина Дубощита однажды вечером на краю весны недалеко от Бри. Случайная встреча, как мы говорим в Средиземье [здесь, типа, игра слов: «chance» - это и «случай» (шанс), и «судьба, удача» (тоже шанс)].
