ЗАБЫТЫЙ КОРОЛЬ ГУДУ
Глава 3. ЗНАМЕНИЕ
1
В судьбе Володиосо череда случайностей, удачные совпадения и даже восход таинственной звезды сыграли свою роль, хотя и меньшую, чем у других— если взять в расчет силу его стальной воли, твердой руки и пытливого ума.
Он быстро осознал: отца ненавидели не только притесняемые графы и бароны, но и льстецы, вившиеся у его стола. Безземельные рыцари боялись его гнева, а простые крестьяне считали, что хозяином их жизней и имущества был сам дьявол. Страна буквально кишела изгнанниками, беглецами и лесными разбойниками, а тяжесть поборов и повинностей с каждым годом становилась все невыносимее. Подозревали, что сам маркграф тайком покровительствует дорожному разбою и держит на жалованье половину лесных шаек. Вот только никто не дерзал сказать об этом вслух.
В то время Володиосо исполнилось пятнадцать лет. Он был проницателен, умел слушать как никто другой, ему была свойственна хитрость и врожденное темное чутье к людским желаниям и помыслам. Быть может, оттого он чувствовал приязнь к Альмибару. Его интуиция подсказывала, что дар, скрытый в этом мальчике, мог сослужить ему службу в будущем.
Альмибару было назначено стать новым Дозорным. Едва ли он требовал от жизни большего: его жилищем стала Смотровая Башня, где постель и стол делили место с дозорными инструментами. Бычьи рожки висели под рукой для простых сигналов соседним постам, изогнутая труба ждала случая поднять по тревоге весь замковый гарнизон, а волынка служила в дни, когда долину затягивало хмарью и звук оставался единственным способом связать обороняющихся. Он практически не покидал свою Башню, сроднившись с этим странным бытом среди звуков меди, рога и высушенных мехов, поэтому, когда Володиосо отправляясь на очередную охоту, призывал его, мальчик, не помня себя от радости, прыжками сбегал по крутой винтовой лестнице.
Они часто уезжали вглубь леса: Володиосо — горделиво вскинув подбородок, на высокой лошади, а Альмибар — мерно покачиваясь вслед за ним на маленьком ослике.
В один из таких дней ранний зной заставил их искать прохладу у лесного ручья. Спешившись, братья укрылись под раскидистой кроной столетнего дуба. Лес вокруг дышал свежестью молодыx листьев и яркое солнце прошивало узорчатую тень золотыми нитями. Володиосо бросил случайный взгляд на своего спутника и замер: мягкие волосы Альмибара будто вспыхнули собственным, трепетным светом, а в обычно кротких голубых глазах заиграл непонятный блеск.
— Что с тобой? — вздрогнул Володиосо.
— Я слушаю, о чем говорят птицы, — вполголоса ответил мальчик, не повернув головы.
— Как это — о чем говорят?! Неужто ты, недотепа, возомнил, будто понимаешь их трескотню?
Однако Альмибар лишь загадочно улыбался. Его взгляд следил за порхавшими в ветвях пичугами, чей беспорядочный гомон вдруг слился в странный, гипнотический хор. В следующее мгновение птички с шелестом сорвались с веток и плотным кольцом окружили Володиосо. Они опускались ему на плечи, путались в волосах, доверчиво касались лапками одежды, но, к своему удивлению, он не чувствовал ни страха, ни угрозы — лишь невесомое тепло десятков крыльев.
Внезапно тяжелая туча заслонила солнце. От студеной воды ручья пополз влажный туман, окутывая все вокруг. В этом призрачном мареве Альмибар преобразился: тонкие черты, мерцающий взгляд — он стал до жути похож на малого эльфа из древних сказок, что шепотом пересказывали слуги в замке.
Туман сомкнулся над ними. Мальчик медленно опустился на сырую траву и, преклонив колени перед Володиосо, тихо произнес:
— Брат... птицы говорят, что ты станешь Королем Олара.
Эти слова потрясли Володиосо. Он мягко взял братца за руки, поднял с земли и в полном молчании они вернулись в Замок.
Дивным образом, с того самого мгновения птицы почти никогда его не покидали: они летели к нему навстречу и приветствовали его кликами. То были одни и те же неприметные птицы из тех, что порхают в лесу по ветвям и не имеют имени. Полный любопытства, Володиосо часто поднимался на Башню и оттуда всматривался в горизонт, в неоглядную даль и слушал, как юный Альмибар наивно, без малейшего намека на высокомерие или тайну, точно о вещах для него обыденных, открывал свои связи с природой — единственным миром, который его любил.
Слушая эти речи, Володиосо понял: коль скоро Альмибар был отвергаем людьми, лишь звери да растения, ветер да дождь, да еще Озеро принимали его в союзе, полном таинственных и непостижимых смыслов. А ещё он узнал, что замковый капеллан тайком обучал мальчика чтению по книге, повествующей о Великом Короле и Великом Воине.
Володиосо заставлял снова и снова пересказывать диковинные истории из старинной книги. Он обдумывал эти сказания, сплетая их с другими, которые когда-либо слышал, неторопливо размышляя, пока однажды, перед рассветом, его не озарила внезапная догадка. Сорвавшись с ложа, Володиосо взбежал на самую вершину Башни — туда, где гулял холодный ветер. Мысль, которую он так долго искал и не мог ухватить, наконец обрела законченную форму.
— Альмибар, брат мой, — негромко позвал он.
Слово «брат» слетело с его губ впервые. Оно пронзило сердце мальчика острым трепетом, смешанным с благоговением и слепой преданностью.
— Я должен поделиться с тобой откровениями.
Он нарочно произнес «откровения» вместо «замыслы» — Володиосо знал, что сейчас его речь должна звучать именно так: высокопарно и загадочно.
Затем он долго говорил о Безымянных Птицах и о Тайном Венце, который надлежало укрыть в месте, известном только им двоим. Володиосо поручил мальчику изготовить этот венец и обучить ловчего кречета, способного поднять его в воздух в своих когтях.
— Когда придет срок, — чеканил он, глядя брату в глаза, — ты прикажешь ему опустить этот венец мне на голову.
Мальчик с радостью согласился на всё. И не столько из привязанности к своему хитроумному, властному брату, сколько потому, что подобное мастерство было единственным, что он умел и любил делать — единственной причиной, оправдывавшей его существование в этом суровом мире.
В день шестнадцатилетия Сикросио сам опоясал сына рыцарским мечом. Ощутив на бедре тяжесть стали и чувствуя гибкую силу в молодом теле, Володиосо понял: его час настал.
2
Теперь он имел право принимать участие в турнирах и постарался привлечь внимание наиболее знатных господ и рыцарей. Целью своих расчетливых выступлений он избрал одного благородного и справедливого барона по имени Арнисвальго. Володиосо — который так и не оставил детской привычки подслушивать под лестницами или в любом другом пригодном для того месте, будь то пивная бочка или скирда сена, — знал, что семья барона более всех страдала от самоуправства и бесчинств его отца. Таким же образом он был осведомлен, кто из господ Марки был наименее привередлив, кто продажен, а кто был скудоумен или простодушен.
На рыцарские состязания съезжались бойцы со всей Марки: по доброй воле или по принуждению обстоятельств. Володиосо быстро отличился в воинских забавах — не только удалью и силой рук, но и нарочитой сдержанностью. Хоть это давалось нелегко его пылкому нраву, он демонстрировал весьма убедительное благородство и даже великодушие — добродетели, совершенно невиданные в его семье.
И Арнисвальго со своей родней, и многие другие впервые обратили свой взор на этого высокого и статного юношу, который выказывал себя рассудительным и исполненным достоинства в поступках. Если бы не безупречная добродетель маркграфини Волинки, многие усомнились бы, что он был сыном такого отца, как Сикросио.
Хотя Сирко был столь же храбр и хорош в бою, как и Володиосо, — а быть может, и более того, — на нем лежала отцовская печать неуклюжести, злого нрава и жестокости. Про Роедисио нечего и говорить: из-за обстоятельств своего появления на свет он был скудоумен и его сила пригождалась лишь на то, чтобы швыряться пивными кружками, не попадая даже в того несчастного, которого он избирал мишенью для своих дурацких забав. Немудрено, что Володиосо выгодно отличался от той навозной кучи, какую являли собой его отец, братья и их приспешники.
В один из дней был объявлен поединок насмерть. Подобное было запрещено во времена старого Маркграфа Олара, однако Сикросио пренебрегал этим постановлением и смертельные дуэли проводились по меньшей мере раз в год. Для этого он нарочно выбирал Пятидесятницу, под предлогом того, что поверженный, без сомнения, становился жертвой гнева Господня за какой-либо грех, явный или скрытый.
Володиосо к тому времени исполнилось восемнадцать лет и пришел его черед сойтись в бою. Солнце в этот день палило нещадно, превращая кованные доспехи в раскаленные печи. Толпа затихла, когда два боевых жеребца рванули навстречу друг другу вдоль разделяющего их деревянного барьера. Ветер со свистом врывался в узкие прорези забрала, превращая мир в единственную полоску стремительно приближающегося противника. Володиосо был непоколебимо уверен в себе, ведь каждое его движение было отработано сотнями тренировок. Дистанция между всадниками таяла с пугающей быстротой, пыль, поднятая тяжелыми копытами, золотилась в лучах полуденного солнца, смешиваясь с едким запахом конского пота, смазанной кожи и разогретого железа. Зрительские трибуны слились в единый пестрый, кричащий поток, но их голоса полностью тонули в оглушительном лязге стали и яростном храпе коней.
За долю секунды до неминуемого столкновения Володиосо неуловимо сместил вес, подавшись корпусом чуть вправо, пропуская смертоносное жало копья противника в волоске от своего плеча— металл лишь с оглушительным скрежетом скользнул по полированному надплечнику, высекая короткий сноп ослепительных искр. В тот же миг он повернул свое собственное оружие, направляя наконечник в самый центр чужого щита.
Володиосо не без труда удержал равновесие после отдачи, а вот его противника вынесло из глубокого турнирного седла. На мгновение рыцарь завис в воздухе, нелепо раскинув закованные в сталь руки и затем с лязгом рухнул на истоптанный песок арены. Облако густой желтой пыли высоко взметнулось над местом падения поверженного бойца, пока его конь, внезапно освобожденный от всадника, скакал прочь к дальнему краю ристалища, путаясь в оборванных поводьях. Володиосо гордо развернул коня к трибунам и толпа завопила еще громче, приветствуя безупречный удар. Сикросио, довольно ухмыляясь, одобрительно кивал сыну.
А потом совершилось нечто столь невиданное, что никто не поверил собственным глазам. Когда все ожидали, что Володиосо пронзит копьем поверженного соперника, он даровал ему жизнь.
— Твое мужество стоит больше, чем победный трофей, граф, — громко произнес Володиосо, протягивая сопернику закованную в сталь руку. — Вставай. Сегодня мы оба покинем это поле живыми.
На секунду на арене воцарилась звенящая тишина, а затем трибуны взорвались восторгом, какого эти старые деревянные помосты не слышали за всю свою историю. Маркграф же, метнув в сына уничтожающий взгляд, грузно поднялся и, прихрамывая, демонстративно покинул трибуну, бормоча проклятия себе под нос. С тех пор он окончательно отвернулся от своего второго сына.
Володиосо прилюдно объявил, что поступает так из уважения к сопернику, сражавшемуся с редкой отвагой — что было правдой — и отменным благородством — что было чистейшей ложью, — а затем смиренно добавил, что не желает лишать свой народ столь достойного и ценного воина на случай, если однажды придется столкнуться с многочисленными врагами, подстерегающими Олар.
Всё было разыграно идеально. Весьма предусмотрительно он избрал себе в противники одного не слишком знатного рыцаря, плутоватого по своей природе и сколотившего состояние во главе ватаги разбойников под покровительством Сикросио, но чьи воинские дарования не подлежали сомнению. После пира Арнисвальго подошёл к Володиосо и сдержанным тоном высказал свое одобрение наряду с изумлением по поводу увиденного. Володиосо тогда принял свой самый благородный вид из возможных — он долго упражнялся, подражая рыцарственным героям из книги Альмибара. Он заявил, что, по его мнению, именно так и надлежит поступать всякому достойному дворянину. Таким образом между Арнисвальго и Володиосо завязалась беседа — сперва настороженная, затем более непринужденная, — по завершении которой барон остался в полном восхищении.
Позже Арнисвальго обсуждал это с такими же притесняемыми господами, как и он сам.
— Лучше бы вместо неуклюжего Сирко в семье маркграфа первенцем был такой юноша, как Володиосо, — досадовал Арнисвальго.
Те лишь удрученно кивнули, переглянувшись. Втайне они не раз сходились в его замке, связанные общей обидой и чувством бессилия. Неожиданно тишину нарушил самый неприметный из всех. Он поднял взгляд и выпалил:
— Володиосо — единственный из этого семейства, у кого ноги похожи на ноги, а не на пару копыт.
Эта брошенная фраза, столь же пустяковая, сколь и смертельно опасная, стала ключом зарождающегося доверия к Володиосо. И он не давал угаснуть угольку интереса к своей особе, ухитряясь находить нужные слова для обиженных дворян и мало-помалу те избрали его хранителем своих жалоб и горестей.
— Справедливость и покой восторжествуют в Оларе, — торжественно клялся Володиосо, целуя гарду своего еще совсем нового меча. И пусть это обещание было столь же туманно, сколь и прекрасно, крепло ощущение, что вновь воскресает увядшая надежда.
3
Осень уже стояла у дверей, однако лето не спешило уходить. И, как водится в подобную пору, зной тянулся томительно, извилисто и тревожно: это была добрая пора для смуты, гнева, любви или безумия. Тонкое чутье Володиосо уловило что-то в воздухе того самого дня, когда он, наконец, отозвал в сторону своего брата Сирко:
— Я много размышлял о нашей жизни и о нашем отце. Я думаю, тебе надлежит занять его место, ибо он того недостоин, брат.
Сирко обомлел. Если чего он и боялся на этом свете, так это дьявола, отлучения от церкви и своего отца. Не дав ему времени опомниться от столь дерзких слов, Володиосо поднес ему пива. И еще, и еще пива, уговаривая и убеждая в своей правоте, пока тот не свалился на пол и его не пришлось тащить на ложе, точно мешок.
Тогда Володиосо написал грамоту к могущественному Аббату Абундиа:
«Высокопреподобному и могущественному Аббату Абундиа.
Пишут вам сыновья Маркграфа Сикросио — Сирко и Володиосо. Тягостно наше положение, ибо поступки и воля отца нашего давно стали источником глубокого недовольства не только для нас, но и для множества благородных мужей.
Ведайте же, что если решитесь вы поднять знамя против маркграфа, то можете полностью рассчитывать на нашу поддержку. Зачин сей смуты обнадежит колеблющихся дворян и они незамедлительно последуют вашему примеру.
Судьба нашей земли стоит на кону. В чьих руках она окажется и кому суждено принять высшую власть — покажет лишь время и смелость тех, кто дерзнет действовать ради её будущего».
Едва только Сирко очнулся от хмельного чада, Володиосо убедил его поехать в Монастырь с этой грамотой в сопровождении Роедисио. Накануне, он также что-то пытался втолковать своему младшему брату, пока тот непрестанно хохотал, кивая головой. Володиосо долго глядел им вслед, затем с наступлением ночи тайно отправился по замкам и обителям тех дворян и рыцарей, которые не пользовались милостью Сикросио; более того, он направил гонцов к разбойничьим шайкам, промышлявшим отдельно от его отца, суля им прощение и заманчивое будущее на воинской службе.
Плоды его замысла созрели быстрее, чем кто-либо смел ожидать. Мятеж, поднятый Аббатом, за считанные дни перерос в беспощадную, кровавую войну. А когда внутри самого Замка против правителя выступили Володиосо и его верные клинки, исход этого восстания был предрешен.
В первом же сражении Роедисио настиг своего брата Сирко прямо у замкового рва и одним ударом пронзил ему грудь. Убийство родной крови вызвало в нем такой безумный, дикий восторг, что он катался от хохота прямо в липкой грязи. Не Володиосо ли наобещал своему брату-недоумку властную судьбу, шепнув на ухо ядовитый посул: «Ты сядешь на престол Олара, а я буду твоей правой рукой»? Не оттого ли Роедисио заливался счастливым гоготом, когда они во весь опор мчались с грамотой к Аббату?.. Теперь едва ли кто ответит.
Старого Сикросио зарезали в его собственных покоях — штурм застал его, как всегда, в мертвецком хмелю. Годы спустя злые языки все еще шептались, будто именно рука Володиосо направила клинок в отцовское сердце. Другие же клялись, что в эти минуты юноша бился на стенах замка. Но как бы то ни было, Сикросио был мертв.
В одном ни у кого не оставалось сомнений. Именно Володиосо приказал вытащить тело отца на Смотровую Башню и вздернуть его на виселице — вместе с горстью тех, кто остался верен правителю до конца.
Когда петли затянулись, Володиосо прикоснулся губами к холодной стали меча и вскинул его в небо. В то же мгновение солнце затмила сплошная, шелестящая туча из птиц. Юноша запрокинул голову и исторг из груди крик — столь дикий, громкий и истошный, что он разом заглушил и вопли умирающих, и победный рев мятежников.
И в этом крике отчетливо пробивался голос ребенка: «Матушка, теперь ты отомщена!»
Затем, будто подчиняясь единому повелению, все глаза обратились к Смотровой Башне, за зубцами которой разгорелось трепещущее сияние. В этом свете возник хрупкий силуэт мальчика. Это был Альмибар: на его вытянутой руке сидел огромный кречет, белоснежный с темными пестринами. Мальчик издал протяжный, тонкий клич, похожий на свист предгрозового ветра в кронах, и птица с шумом взмыла ввысь. Покружив над замершей толпой, она устремилась вниз, и все увидели, что кречет держит в когтях строгий, тонкий железный венец. Птица плавно снизилась и возложила венец на чело Володиосо с почтительной торжественностью, после чего унеслась прочь и растворилась в небе. Больше его никто не видел. Так свершилась эта удивительная коронация и ни одна душа не посмела её оспорить.
Бедняга Роедисио сгинул — его настигла скорая и весьма загадочная смерть. Новые власти заточили Аббата в келье его же собственного Монастыря. Старик мог лишь с бессильным неистовством наблюдать, как Володиосо объявил себя королем и взошел на престол, став единовластным Владыкой новорожденного Королевства Олар. Впрочем, даже из затвора Аббат пытался сеять страх: он пророчил, что с Запада придет истинный Великий Король, который сотрет незаконное царство в порошок и покарает гордеца за его дерзость.
В ответ на эти угрозы Володиосо собрал цвет своей дружины и двинулся к суровым глухим плоскогорьям. Три дня он тщетно вглядывался в горизонт, поджидая грозного мстителя. К исходу третьих суток в неумолчном вое ветра Володиосо почудились обрывки смутных пророчеств — эхо далекого, неизбежного краха — и леденящий голос мертвого отца: «А с Запада, сын мой… только забвение». Володиосо содрогнулся. Он круто развернул коня и скомандовал возвращение. О Великом Короле Запада в Оларе больше не проронили ни слова.
Вскоре умер и Аббат Абундиа — то ли от старости, то ли от точившей его желчи. Но его место тут же занял тот самый скрытный, тихий капеллан, что когда-то учил грамоте Альмибара. Шаг за шагом, неумолимо и хладнокровно, старую знать ограничивали в правах и привилегиях, подчиняя жизни, земли и волю единоличной власти Короля. И удивляться тут было нечему — ведь теперь их судьбами повелевали те самые руки, что без трепета вздернули труп собственного отца на Смотровой Башне.
4
Старый Замок Сикросио называли Черным, то ли из-за цвета камней, то ли из-за въевшейся копоти, которую так и не смогли смыть дожи. Он возвышался на горизонте мрачным зубчатым призраком, куда теперь не забредал даже нищий. Каждый раз, когда на закате его стены наливались багровой тенью, Володиосо чувствовал во рту горький привкус старой ненависти: он словно снова слышал крик матери и чувствовал запах крови, въевшийся в камни его детства.
Желая выжечь прошлое, Володиосо повелел заложить новую цитадель. Место для неё он выбрал у самого Озера Исчезновений — вопреки суеверному шепоту челяди о пропавших здесь когда-то Оружейнике и его обесчещенной жене. Короля не трогали глупые сказки; его манила звонкая, прозрачная тишина березовых и кленовых рощ, где воздух пах свежим соком, а не сыростью семейных склепов.
Новый Замок Олар разрастался вместе с землями под короной Володиосо. Вскоре вокруг замковых стен закипела жизнь: выросли ремесленные кварталы, застучали молоты и молодой город с обширным посадом, принявший имя замка, стал горячим сердцем королевства.
Когда с юго-востока на соседнюю Верингию хлынули пираты-сарацины, король Верско воззвал о помощи к своему сильному соседу. Володиосо согласился, но поставил жесткие условия и содрал немалую цену. К тому же он потребовал, чтобы союз скрепили браком по доверенности. Его невестой стала дочь Верско — шестимесячный младенец, тихо сосавший кулачок в колыбели.
Только получив подписи на пергаменте, Володиосо бросил в бой тяжелую конницу. В первом же сражении он растоптал пиратов, но, подгоняемый жгучим любопытством, не остановился. Он повел войско дальше на юг, через Лисийские горы, пока перед ним не распахнулась неизвестность.
Впервые в жизни Володиосо увидел море.
Он стоял на обрыве, в абсолютном, священном молчании, глядя как безбрежная синева смыкает горизонт с небом, как ровно дышит море и бьются о камни прозрачные волны. Его пленили ласковое солнце, напевная речь местных жителей и пышные виноградники, стекавшие по холмам. Когда местный старейшина с дрожью в руках протянул ему кубок местного густого, темного вина, Володиосо сделал первый глоток — и сразу пинком ноги опрокинул бочонок с остатками северного эля прямо в пыль. «С этого дня пиво навсегда исчезнет с моего стола» — решил он.
Изнеженный, расслабленный Юг покорился Володиосо весь, без остатка — где-то ему хватило лишь демонстрации силы и угроз, а где-то пришлось пустить в ход мечи. Город за городом, долина за долиной вливались в состав Олара. И потянулись через горные перевалы бесконечные караваны, везя к Замку на Озере тяжелые бочки с терпким, ароматным напитком.
Вернувшись из Южного похода в Верингию, Володиосо даже не стал смывать с доспехов дорожную пыль. Известие о смерти его малолетней невесты стало не трагедией, а долгожданным подарком.
— Предательство! — громогласно объявил он перед оторопевшими придворными. — Принцесса умерла при невыясненных обстоятельствах, а значит, договор нарушен. Я не позволю глумиться над союзом наших держав!
Скипетр Верско был сломан прямо на глазах у напуганной знати, а сам король — отправлен гнить в темницу. Одним расчерком пера Володиосо присоединил к Олару богатую Верингию с ее пахотными землями и богатыми рудниками Лисийских гор.
Страна менялась на глазах. Древние, дремучие чащобы стонали под топорами, уступая место пашням и новым поселениям. Там, где прежде промышляли лишь угрюмые дровосеки да шастали тощие псы, теперь бурлила и звенела многоголосая жизнь.
В ремесленных кварталах работа не прекращалась ни на час. Из литейных мастерских веяло жарким, раскаленным дыханием: полуобнаженные, черные от копоти литейщики точными движениями разливных ковшей цедили расплавленную бронзу в формы, отливая пузатые котлы, церковные колокола для новых монастырей и наконечники для копий — войско Володиосо требовало всё больше и больше оружия.
В мастерских ткачей было прохладно и тихо: мерно стучали тяжелые гребни ткацких станов, женщины ловко превращали местную шерсть в плотное ровное сукно.
Гул труда смешивался со сладковато-острым угаром: растертый в пыль мускатный орех, перец и гвоздика из лавок с пряностями перебивали едкий дым красилен и запах распаренной глины гончарных мастерских. По вымощенной мостовой со скрипом катились возы с товарами, а купеческие писари разглаживали пальцами невиданную прежде в этих краях бумагу — плотную, желтоватую, хрустящую под пером, которая окончательно вытеснила грубый пергамент.
С выходом к морю в Оларе расцвела торговля, налоги из благодатных южных провинций обильно поступали в казну и, прежде отсталый край, превращался в процветающее государство.
Степных Всадников так и не удалось окончательно покорить, но восточный предел стоял нерушимо. Пограничные укрепления, что с таким трудом возвел старый Маркгаф Олар и беспечно забросил Сикросио, были отстроены заново, остроги облечены в камень и знамена Королевства Олар гордо реяли над степью.
Лишь за один рубеж Володиосо никогда не заглядывал.
Таинственная Страна Ущелий молчала. Она возвышалась над границей, словно захлопнутая раковина исполинского моллюска. Володиосо, чуявший опасность нутром лесного зверя, останавливал коня у самого кордона, долго всматривался в мрачные скалы — и отдавал приказ повернуть назад.
Природу этого страха он не открывал никому.
