Продолжение следует.
Забытый корольГуду
Глава 2. Маркграфы
1
Солнце опускалось тяжелым, багровым диском, выкрашивая пожухлую траву в цвет спекшейся крови. На самой вершине дубовой вежи, продуваемой постоянным степным ветром, стоял молодой дозорный. Деревянный настил под его сапогами пах смолой, сухой землей и въевшейся в бревна глиняной обмазкой, защищавшей башню от дикого огня. Внизу, у самого подножия земляного вала, в тени палисада спали вполглаза воины пограничного гарнизона, а чуть дальше, на самой грани видимости, густые засеки корчились в вечернем мареве, словно обугленные когти. Рядом с дозорным на площадке молчаливо ждала своего часа смоляная бочка с дровами. Он знал: стоит степнякам появиться на горизонте, и огонь с этой вышки в считанные минуты подхватят соседние вежи. Здесь, на самой кромке Марки, вечерняя тишина никогда не обещала покоя, но за спиной стояли нерушимые остроги Олара и в этой суровой уверенности не было места страху.
А за десятки лиг к западу, в замке маркграфа заходящее солнце билось в узких стрельчатых окнах огромного зала. Отблески пламени в каминах отражались на полированной стали доспехов.
Олар стоял на возвышении у дубового стола — седовласый старик, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но с взглядом столь прямым и тяжелым, что никто из присутствующих не смел опустить глаз. Вокруг него шумел созванный по призыву цвет рыцарства Марки. Здесь не было случайных людей.
Старый правитель поднял руку и в зале мгновенно воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров.
— Вы пришли сюда не ради пиров, — голос Олара прогрохотал под каменными сводами низко и уверенно. — Вы пришли, потому что на востоке снова тревожно. Земли, что я доверил вам, требуют не просто владения — они требуют крови и верности.
В ответ зал взорвался единым глухим гулом: сотни рук в железных перчатках ударили в грудь, а эхо обнажаемых клинков слилось в один металлический звон. В этом звоне не было разброда прошлых лет — только единая, несокрушимая воля людей, готовых идти за своим владыкой до конца.
Исполнив мечту и став наконец маркграфом, Олар неожиданно проявил себя разумным правителем с железной рукой — он сумел принести в эти разоренные края долгожданный порядок и надежду. Не просто подчинил знатный люд, а сплотил его: закрепил за вассалами наследственные лены и возвел их в высокое рыцарское достоинство, потребовав взамен не слепого страха, а честной и верной службы. Доверив плуг крестьянам, а ключи от поместий — управителям, рыцари превратили защиту родных рубежей в свое единственное ремесло.
Маркграф не искал пустой славы, но думал о будущем: шаг за шагом он отвоевал восточные луга и повелел возвести надежную защиту вдоль всей степной границы. Впервые над усмиренной степью гордо взвились знамена с гербом Олара, подарив людям безопасность и начертав нерушимые восточные рубежи Марки.
2
После кончины отца Сикросио принял власть, но до конца дней был вынужден мечом и кровью доказывать свое право. Ни родные братья, ни знать, поднявшаяся при старом маркграфе, ни тем более Терсгарино, не желали склонять перед ним голову и Сикросио преследовал каждого, кто смел оспорить его первенство. Он обосновался в отцовском Замке, который с годами разросся и превратился в неприступную цитадель. Там Сикросио жил в окружении жены, детей, верных придворных, наложниц, карликов, шутов и всякого рода сомнительного сброда, к которому питал непреодолимую слабость. Теперь это место разительно отличалось от обители маркграфа Олара, где прежде слабые находили надежду и кров, угнетенные — справедливое отношение, а верные — достойную награду.
Сложись всё иначе в то проклятое весеннее утро на реке Осер, не столкни злосчастная судьба юного Сикросио с северными захватчиками — его история могла бы пойти иным путем. Возможно, при всех своих изъянах и несовершенствах, он узнал бы, что такое простое, человеческое счастье и цепь трагических случайностей не замкнулась бы вокруг его шеи глухой петлёй. Возможно, сокрушительный маховик пророчества так и не был бы запущен. Кто знает…
Но узор судьбы был выткан, и ни одной нити из него не выдернуть.
Как бы то ни было, тяжкие приступы изменили когда-то жизнерадостного весельчака Сикросио до неузнаваемости, он постепенно превратился в жестокого самодура, к тому же пропивавшего разум, чтобы спрятаться в хмельном тумане от терзающих его воспоминаний. Он даже с трудом помнил имена собственных детей, хотя сам же их и выдумал. В свое время заставил капеллана зачитать ему весь святослов, но под конец с бранью отверг праведные имена как «недостойные его крови».
Хуже всего было то, что прежнее равнодушие Сикросио к вере сменилось приступами дикого, суеверного ужаса перед посмертным адским пламенем. Они чередовались со вспышками дикарского веселья и тогда правитель закатывал многодневные гулянки. Однако, порой, напиваясь, Сикросио вдруг начинал изрекать странные вещи. Показывая на Север, он бормотал: «Из Чащобы приходит тайна». Затем указывал на Восток: «Из Степи — разорение, огонь, смерть...» После обращался к Югу: «По ту сторону Лисийских гор — сон, невозможное... и ложь». Наконец, голосом, в котором билась таинственная тоска, он указывал на Запад: «Там — забвение». В этих последних словах таилось столь мрачное разочарование, что дрожь пробирала всех, пусть никто и не мог разгадать значение тех слов.
Глядя на бесчинства своего господина, многие прежние рыцари Марки превратились в отъявленных разбойников. Вместе со своим владыкой они держали окрестных крестьян в постоянном страхе и тяжесть их кулака стала единственным законом.
Сикросио все еще оставался умелым воином, решись он выступить против внешних врагов, вместо того чтобы топить подданных в насилии и себя в выпивке. Его рука была сильной, он знал тысячи уловок боя и безупречно владел копьем. Но с годами тяжелая грузность и досадный изъян коротконогости превратились для него в глубокую, болезненную душевную язву. И именно это в итоге погубило его несчастную супругу.
Маркграфиня Волинка во всем была полной противоположностью своему мужу. Тихая, меланхоличная, сухая телом и строгая духом, она казалась бледной тенью в гулких, промозглых коридорах Замка. Лишь при виде сыновей — Сирко и Володиосо — ее бескровные губы трогала легкая улыбка. Маркграфиня до глубины души презирала разнузданные повадки мужа и старалась коротать дни в уединенном покое вместе с детьми.
Но когда первенцу Сирко исполнилось пять лет, Сикросио забрал мальчика из рук матери. С тех пор этот тяжеловесный, молчаливый ребенок, отлитый по образу и подобию отца, превратился в безучастного свидетеля бесконечных пирушек. То же самое он сделал и со вторым сыном. Но Володиосо не был похож на брата. Его огромные серые глаза с жадной, пугающей внимательностью наблюдали разухабистый мир отцовского двора. Впрочем, Володиосо оставался младшим, а потому Сикросио едва замечал его существование, отдавая предпочтение первенцу.
Трагедия разразилась в один из сырых, мрачных дней, когда маркграфиня носила под сердцем третьего ребенка и была уже на сносях. Под истошный лай собачьей своры, брань челяди и дикий гвалт Сикросио притащили в Замок на носилках. Он сломал ногу, свалившись с коня, — не столько из-за проклятой коротконогости, сколько от избытка крепкого эля.
Волинка, поджав губы, наблюдала, как пьяного, воющего от боли мужа усаживали у камина, где полыхало исполинское бревно, бросая на стены пляшущие, кроваво-красные тени. Быть может, несчастная женщина, доведенная до крайнего отчаяния, понимала, на что идет... А быть может, то был роковой перст судьбы, но, глядя прямо в перекошенное лицо супруга, она произнесла хладнокровно, отчетливо и звонко:
— Все это стряслось с тобой лишь оттого, что ты столь же скверный наездник, сколь и мерзкий человек. Нечего и пытаться садиться в седло, когда у тебя вместо ног короткие и мохнатые лапы — точь-в-точь как у лесного зверя. Да и держишься ты в нем с той же грацией, что жаба верхом на свинье.
В огромном зале мгновенно воцарилась гробовая тишина. Слышно было лишь, как соком шипит в огне сырое дерево. Сикросио оцепенел. Он медленно поднял налитые кровью глаза и его взор впился в жену, застывшую на каменных ступенях лестницы.
Не проронив ни звука, Сикросио выхватил из очага массивную железную кочергу и с ослепляющим неистовством швырнул её в маркграфиню. Раскаленный докрасна металл с глухим, страшным свистом рассек воздух и железо обрушилось прямо на голову Волинки. Женщина сдавленно охнула, упала навзничь и покатилась со ступеней вниз, заливая серый камень темно-алой кровью.
К исходу ночи она скончалась в страшных муках. Но перед тем как испустить последний вздох, тело Волинки разрешилось младенцем. Вопреки всему, новорожденный выжил. Так на свет появился Роедисио.
Даже для сурового Замка эта кровавая расправа стала чем-то из ряда вон выходящим, хотя к жестокости здесь привыкли давно. Но никто не осмелился возмущаться. И никто не обратил внимания, что один маленький мальчик с большими серыми глазами — незаметный второй сын — ошеломленно наблюдал за происходящим из тёмного угла. Он любил мать больше всего на свете. В то страшное мгновение, когда матушка упала, а кровь потекла к его ногам, весь мир Володиосо рухнул и превратился в прах.
Его взор вонзился в лицо пьяного отца с такой черной, всепожирающей ненавистью, что над Замком в ту же секунду зажглась злая, гибельная звезда маркграфа. Володиосо до последнего дня не забывал запаха материнской крови на каменных плитах. В тот вечер он дал молчаливую клятву отомстить — и, истинная правда, спустя годы сдержал свое слово.
3
Надо сказать, что в Замке обитал еще один сын Сикросио — бастард, рожденный при печальных обстоятельствах. Человеком, которого маркграф ценил превыше прочих, был его Главный Оружейник. К нему он выказывал такое уважение, каким не удостаивал и людей куда более знатного рода. И вот в один из дней, когда под его надзором ковался меч со скрупулезно выведенным лезвием, Сикросио случайно увидел то, что осторожный мастер утаивал от его глаз: молодую жену. То была женщина столь редкой красоты, что Сикросио лишился дара речи.
Никакие заслуги и почтение, которыми пользовался Оружейник, не смогли защитить его дом от загребущих рук маркграфа — жадная, слепая похоть правителя не знала преград. Когда на свет появилось дитя этого насилия, несчастные супруги исхитрились бежать. Они бросили младенца, в котором видели лишь печать своего позора. Единственной, в ком проснулась неожиданная, сострадательная нежность, стала сама маркграфиня. Но с её смертью маленький бастард остался совершенно беззащитен перед холодным миром. Его спасла лишь редкая, почти болезненная красота — ангельский лик с темными, не по-детски бездонными глазами. Сикросио не поднял руки, чтобы выгнать бастарда, и оставил его в Замке, хотя и сбыл с глаз долой, определив на самую грязную и черную работу.
Со временем замковая челядь стала замечать за мальчиком жутковатую, неземную чуткость. Он не просто наблюдал за природой — он дышал с нею в один такт. Ребенок мог замереть посреди двора с охапкой сырых дров, прислушиваясь к шелесту листвы в далёкой, недосягаемой глазу роще. В его глазах отражалось то, чего остальные еще не видели: он ловил кожей невидимые токи воздуха, слышал шёпот приходящих ветров и затихал за три дня до того, как тяжелый, свинцовый град начинал сечь замковые крыши. В этом гуле стихий ему открывалось нечто большее, чем просто погода. Смекнув, какую пользу можно извлечь из этой странной связи, Сикросио отослал мальчика на самую высокую Смотровую Башню — под крыло нынешнего постаревшего Дозорного, чтобы тот выковал из дремлющего дара настоящий инструмент и обучил мальчонку всем премудростям дозорного дела.
Внизу же, по деревенским кабакам, шептались, будто эта дивная магия текла в нем по праву крови. Судачили, что мать мальчика — пленительная девица небесной красоты — была не из людского племени. Существо из тумана старого леса, она когда-то засмотрелась на Оружейника и, на свою беду, отреклась от бессмертного естества, сменив крылатую свободу на тяжелую долю смертной женщины. Другие лишь качали головами: мастеровой был неуклюж, хмур и явно не уродился красавцем. Но те, кто сомневался, просто не ведали, что взору древних созданий человеческая красота открывается совсем иначе — не через гладкость кожи или статную осанку, а через жар духа, гул живого огня и скрытую силу, что таится в груди обычного ремесленника.
Само собой, это были лишь россказни, байки лесорубов, крестьян, пастухов да углежогов — ведь ничего нельзя было утверждать наверняка. Но сынок того чарующего создания и озверелого Сикросио рос, сочетая в равных долях силу отца и утонченную деликатность матери. Поскольку родители его не окрестили, все стали звать его Альмибаром, что значило Нектар, — под этим именем он и прожил всю жизнь.
Альмибара презирали Сирко и Роедисио, но не Володиосо. Он не питал особой любви к маленькому бастарденку, но испытывал к нему огромный интерес: на протяжении всей жизни любознательность Володиосо оставалось одним из самых плодотворных его качеств. В нем таился разум, хотя и изощренный, но проницательный и живой. Он стал превосходным всадником — единственный из сыновей Сикросио, кроме Альмибара, кто не уродился коротконогим. В двенадцать лет Володиосо уже был отчаянным и дерзким наездником, нередко отправлялся далеко в восточные луга и там, в погожие летние дни, пристально вглядывался в даль, уходившую к степям. В такие минуты его охватывало странное чувство, погружавшее на долгие дни в смятение и задумчивость.
Порой юный Володиосо задавался вопросом — отчего ни один оларенец не решался перейти через Лисийские горы и узнать, каков мир за ними. Эту нехватку любопытства он находил непостижимой. Не одну ночь Володиосо провел, украдкой подслушивая рассказы бродяг и странников под лестницами Башни, где те обитали. Он узнал, что за горами, на Юге, солнце сияло над бескрайними и возделанными полями, там от изобилия плодов ломились сады и были роскошные виноградники, дававшие отменного качества вина. Воздух в тех краях был сладким, теплым и благоухал цветом миндальных деревьев. И взору путника открывалось море. Море столь прозрачное, синее и спокойное, что с утесов можно было различить самое дно: зелено-золотой песок и крошечные дворцы подводных созданий с их высокими перламутровыми башнями и пенистыми садами, белыми, словно снег. Те южные берега полнились жизнью, а люди были совсем иными, нежели молчаливые и суровые оларенцы. Как слышал Володиосо, затаившись в тени с замирающим сердцем, южане обладали бойкой речью и блестящими глазами, были искусными в торговле и мореходстве. В их земли прибывали и оттуда отправлялись купцы всех племен и товары всякого рода.
Удивительными казались эти вещи юному Володиосо и до крайности противоположными всему, что его окружало: деревушкам с их бедным и забитым людом, потерянными в лигах и лигах необитаемой земли, тишине, что сгущалась вокруг сумрачных силуэтов замков-крепостей, мрачных башен, возвышавшихся в безмолвии холмов и угрюмого недоверия их стен.
Может рассказы про Юг и возбуждали глухую зависть в людях Олара, но ни один из них не перевалил через Лисийские горы. Безотчетная тревога заставляла их отступать перед одной лишь мыслью о море. Быть может, в тумане их самого далекого знания жили сказания о светловолосых мореходах, обрывки легенд, переходивших от отца к сыну, повествовавших о жестоких воинах, что бороздили течение рек. Смутные воспоминания о другом море — сером, ледяном, опасном, запечатлелись в тайном уголке их сознания. Эта древняя память внушала осторожность — как говорили они сами, — или трусость — как полагал Володиосо. В любом случае она лишала их любопытства к иным землям и иным народам, а стало быть, и ко всему остальному миру.
Володиосо размышлял об этих вещах и кровь его закипала. Тогда он клялся себе, что жизнь его пойдет совершенно иными путями, нежели те, что знали в Оларе. Он живо интересовался всем, что находилось за пределами его границ, расспрашивал, выведывал и жадно впитывал все, о чем бы ни говорилось.
Сикросио мало было дела до подобных вестей. Держать Марку в ежовых рукавицах — вот какой была его единственная цель. Общий непокой в его землях разрастался и дело доходило до мелких бунтов, однако военная мощь Сикросио сокрушала их. Однако эти разрозненные угрозы раскола и жажда мести стали в итоге тем побуждением, что привело к созданию Королевства. И свершилось это лишь благодаря неутомимости и хитрости, доблести и дерзости юноши по имени Володиосо — второго сына, на которого никто не обращал внимания.
