Наше хранилище

[Krakodil]

"Описание Нуменора" (Из "Неоконченных сказаний")

The account of the Island of Nŭmenor that here follows is derived from descriptions and simple maps that were long preserved in the archives of the Kings of Gondor. These represent indeed but a small part of all that was once written, for many natural histories and geographies were composed by learned men in Nŭmenor; but these, like nearly all else of the arts and sciences of Nŭmenor at its high tide, disappeared in the Downfall.

Even such documents as were preserved in Gondor, or in Imladris (where in the care of Elrond were deposited the surviving treasures of the Northern Nŭmenŏrean kings) suffered from loss and destruction by neglect. For though the survivors in Middle-earth ‘yearned’, as they said, for Akallabĕth, the Downfallen, and never even after long ages ceased to regard themselves as in a measure exiles, when it became clear that the Land of Gift was taken away and that Nŭmenor had disappeared for ever, all but a few regarded study of what was left of its history as vain, breeding only useless regret. The story of Ar-Pharazŏn and his impious armada was all that remained generally known in later ages.

The land of Nŭmenor resembled in outline a five-pointed star, or pentangle, with a central portion some two hundred and fifty miles across, north and south, and east and west, from which extended five large peninsular promontories. These promontories were regarded as separate regions, and they were named Forostar (Northlands), Andustar (Westlands), Hyarnustar (Southwestlands), Hyarrostar (South-eastlands), and Orrostar (Eastlands). The central portion was called Mittalmar (Inlands), and it had no coast, except the land about Rŏmenna and the head of its firth. A small part of the Mittalmar was, however, separated from the rest, and called Arandor, the Kingsland. In Arandor were the haven of Rŏmenna, the Meneltarma, and Armenelos, the City of the Kings; and it was at all times the most populous region of Nŭmenor.

The Mittalmar was raised above the promontories (not reckoning the height of their mountains and hills); it was a region of grasslands and low downs, and few trees grew there. Near to the centre of the Mittalmar stood the tall mountain called Meneltarma, Pillar of the Heavens, sacred to the worship of Eru Ilŭvatar. Though the lower slopes of the mountain were gentle and grass-covered, it grew ever steeper, and towards the summit it could not be scaled; but a winding spiral road was made upon it, beginning at its foot upon the south, and ending below the lip of the summit upon the north. For the summit was somewhat flattened and depressed, and could contain a great multitude; but it remained untouched by hands throughout the history of Nŭmenor. No building, no raised altar, not even a pile of undressed stones, ever stood there; and no other likeness of a temple did the Nŭmenoreans possess in all the days of their grace, until the coming of Sauron. There no tool or weapon had ever been borne; and there none might speak any word, save the King only. Thrice only in each year the King spoke, offering prayer for the coming year at the Erukyermĕ in the first days of spring, praise of Eru Ilŭvatar at the Erulaitalĕ in midsummer, and thanksgiving to him at the Eruhantale at the end of autumn. At these times the King ascended the mountain on foot followed by a great concourse of the people, clad in white and garlanded, but silent. At other times the people were free to climb to the summit alone or in company; but it is said that the silence was so great that even a stranger ignorant of Nŭmenor and all its history, if he were transported thither, would not have dared to speak aloud. No bird ever came there, save only eagles. If anyone approached the summit, at once three eagles would appear and alight upon three rocks near to the western edge; but at the times of the Three Prayers they did not descend, remaining in the sky and hovering above the people. They were called the Witnesses of Manwĕ, and they were believed to be sent by him from Aman to keep watch upon the Holy Mountain and upon all the land.

The base of the Meneltarma sloped gently into the surrounding plain, but it extended, after the fashion of roots, five long low ridges outwards in the direction of the five promontories of the land; and these were called Tarmasundar, the Roots of the Pillar. Along the crest of the southwestern ridge the climbing road approached the mountain; and between this ridge and that on the south-east the land went down into a shallow valley. That was named Noirinan, the Valley of the Tombs; for at its head chambers were cut in the rock at the base of the mountain, in which were the tombs of the Kings and Queens of Nŭmenor.

But for the most part the Mittalmar was a region of pastures. In the south-west there were rolling downs of grass; and there, in the Emeriĕ, was the chief region of the Shepherds.

The Forostar was the least fertile part; stony, with few trees, save that on the westward slopes of the high heather-covered moors there were woods of fir and larch. Towards the North Cape the land rose to rocky heights, and there great Sorontil rose sheer from the sea in tremendous cliffs. Here was the abode of many eagles; and in this region Tar-Meneldur Elentirmo built a tall tower, from which he could observe the motions of the stars.

The Andustar was also rocky in its northern parts, with high fir-woods looking out upon the sea. Three small bays it had, facing west, cut back into the highlands; but here the cliffs were in many places not at the sea's edge, and there was a shelving land at their feet. The northmost of these was called the Bay of Andŭniĕ, for there was the great haven of Andŭniĕ (Sunset), with its town beside the shore and many other dwellings climbing up the steep slopes behind. But much of the southerly part of the Andustar was fertile, and there also were great woods, of birch and beech upon the upper ground, and in the lower vales of oaks and elms. Between the promontories of the Andustar and the Hyarnustar was the great Bay that was called Eldanna, because it faced towards Eressĕa; and the lands about it, being sheltered from the north and open to the western seas, were warm, and the most rain fell there. At the centre of the Bay of Eldanna was the most beautiful of all the havens of Nŭmenor, Eldalondĕ the Green; and hither in the earlier days the swift white ships of the Eldar of Eressĕa came most often.

All about that place, up the seaward slopes and far into the land, grew the evergreen and fragrant trees that they brought out of the West, and so throve there that the Eldar said that almost it was fair as a haven in Eressĕa. They were the greatest delight of Nŭmenor, and they were remembered in many songs long after they had perished for ever, for few ever flowered east of the Land of Gift: oiolaire and lairelosse, nessamelda, vardarianna, taniquelassĕ, and yavannamire with its globed and scarlet fruits. Flower, leaf, and rind of those trees exuded sweet scents, and all that country was full of blended fragrance; therefore it was called Nisimaldar, the Fragrant Trees. Many of them were planted and grew, though far less abundantly, in other regions of Nŭmenor; but only here grew the mighty golden tree malinorne, reaching after five centuries a height scarce less than it achieved in Eressĕa itself. Its bark was silver and smooth, and its boughs somewhat upswept after the manner of the beech; but it never grew save with a single trunk. Its leaves, like those of the beech but greater, were pale green above and beneath were silver, glistering in the sun; in the autumn they did not fall, but turned to pale gold. In the spring it bore golden blossom in clusters like a cherry, which bloomed on during the summer; and as soon as the flowers opened the leaves fell, so that through spring and summer a grove of malinorni was carpeted and roofed with gold, but its pillars were of grey
silver.1 Its fruit was a nut with a silver shell; and some were given as a gift by Tar-Aldarion, the sixth King of Nŭmenor, to King Gil-galad of Lindon. They did not take root in that land; but Gil-galad gave some to his kinswoman Galadriel, and under her power they grew and nourished in the guarded land of Lothlŏrien beside the River Anduin, until the High Elves at last left Middle-earth; but they did not reach the height or girth of the great groves of Nŭmenor.

The river Nunduinĕ flowed into the sea at Eldalondĕ, and on its way made the little lake of Nisinen, that was so named from the abundance of sweet-smelling shrubs and flowers that grew upon its banks.

The Hyarnustar was in its western part a mountainous region, with great cliffs on the western and southern coasts; but eastwards were great vineyards in a warm and fertile land. The promontories of the Hyarnustar and the Hyarrostar were splayed wide apart, and on those long shores sea and land came gentry together, as nowhere else in Nŭmenor. Here flowed down Siril, the chief river of the land (for all others, save for the Nunduinĕ in the west, were short and swift torrents hurrying to the sea), that rose in springs under the Meneltarma in the valley of Noirinan, and running through the Mittalmar southwards became in its lower course a slow and winding stream. It issued at last into the sea amid wide marshes and reedy flats, and its many small mouths found their changing paths through great sands; for many miles on either side were wide white beaches and grey shingles, and here the fisherfolk mostly dwelt, in villages upon the hards among the marshes and meres, of which the chief was Nindamos.

In the Hyarrostar grew an abundance of trees of many kinds, and among them the laurinque in which the people delighted for its flowers, for it had no other use. This name they gave it because of its long-hanging clusters of yellow flowers; and some who had heard from the Eldar of Laurelin, the Golden Tree of Valinor, believed that it came from that great Tree, being brought in seed thither by the Eldar; but it was not so. From the days of Tar-Aldarion there were great plantations in the Hyarrostar to furnish timber for shipbuilding.

The Orrostar was a cooler land, but it was protected from the cold north-east winds by highlands that rose towards the end of the promontory; and in the inner regions of the Orrostar much grain was grown, especially in those parts near to the borders of Arandor.

The whole land of Nŭmenor was so posed as if it had been thrust upward out of the sea, but tilted southward and a little eastward; and save upon the south the land in nearly all places fell towards the sea in steep cliffs. In Nŭmenor birds that dwell near the sea, and swim or dive in it, abode in multitudes beyond reckoning. The mariners said that were they blind they still would know that their ship was drawing near to Nŭmenor because of the great clamour of the birds of the shore; and when any ship approached the land seabirds in great flocks would arise and fly above it in welcome and gladness, for they were never killed or molested by intent. Some would accompany ships on their voyages, even those that went to Middle-earth. Likewise within the lands the birds of Nŭmenor were beyond count, from the kirinki that were no bigger than wrens, but all scarlet, with piping voices on the edge of human hearing, to the great eagles that were held sacred to Manwĕ, and never afflicted, until the days of evil and the hatred of the Valar began. For two thousand years, from the days of Elros Tar-Minyatur until the time of Tar-Ancalimon son of Tar-Atanamir, there was an eyrie in the summit of the tower of the King's palace in Armenelos; and there one pair ever dwelt and lived on the bounty of the King.

In Nŭmenor all journeyed from place to place on horseback; for in riding the Nŭmenŏreans, both men and women, took delight, and all the people of the land loved horses, treating them honourably and housing them nobly. They were trained to hear and answer calls from a great distance, and it is said in old tales that where there was great love between men and women and their favourite steeds they could be summoned at need by thought alone. Therefore the roads of Nŭrnenor were for the most part unpaved, made and tended for riding, since coaches and carriages were little used in the earlier centuries, and heavy cargoes were borne by sea. The chief and most ancient road, suitable for wheels, ran from the greatest port, Rŏmenna in the east, to the royal city of Armenelos, and thence on to the Valley of the Tombs and the Meneltarma; and this road was early extended to Ondosto within the borders of the Forostar, and thence to Andŭniĕ in the west. Along it passed wains bearing stone from the Northlands that was most esteemed for building, and timber in which the Westlands were rich.

The Edain brought with them to Nŭmenor the knowledge of many crafts, and many craftsmen who had learned from the Eldar, besides preserving lore and traditions of their own. But they could bring with them few materials, save for the tools of their crafts; and for long all metals in Nŭmenor were precious metals. They brought with them many treasures of gold and silver, and gems also; but they did not find these things in Nŭmenor. They loved them for their beauty, and it was this love that first aroused in them cupidity, in later days when they fell under the Shadow and became proud and unjust in their dealings with lesser folk of Middle-earth. Of the Elves of Eressĕa in the days of their friendship they had at times gifts of gold and silver and jewels; but such things were rare and prized in all the earlier centuries, until the power of the Kings was spread to the coasts of the East.

Some metals they found in Nŭmenor, and as their cunning in mining and in smelting and smithying swiftly grew things of iron and copper became common. Among the wrights of the Edain were weaponsmiths, and they had with the teaching of the Noldor acquired great skill in the forging of swords, of axe-blades, and of spearheads and knives. Swords the Guild of Weaponsmiths still made, for the preservation of the craft, though most of their labour was spent on the fashioning of tools for the uses of peace. The King and most of the great chieftains possessed swords as heirlooms of their fathers;2 and at times they would still give a sword as a gift to their heirs. A new sword was made for the King's Heir to be given to him on the day on which this title was conferred. But no man wore a sword in Nŭmenor, and for long years few indeed were the weapons of warlike intent that were made in the land. Axes and spears and bows they had, and shooting with bows on foot and on horseback was a chief sport and pastime of the Nŭmenŏreans. In later days, in the wars upon Middle-earth, it was the bows of the Nŭmenŏreans that were most greatly feared. ‘The Men of the Sea’, it was said, ‘send before them a great cloud, as a rain turned to serpents, or a black hail tipped with steel’; and in those days the great cohorts of the King's Archers used bows made of hollow steel, with black-feathered arrows a full ell long from point to notch.

But for long the crews of the great Nŭmenŏrean ships came unarmed among the men of Middle-earth; and though they had axes and bows aboard for the felling of timber and the hunting for food upon wild shores owned by no man, they did not bear these when they sought out the men of the lands. It was indeed their grievance, when the Shadow crept along the coasts and men whom they had befriended became afraid or hostile, that iron was used against them by those to whom they had revealed it.

Beyond all other pursuits the strong men of Nŭmenor took delight in the Sea, in swimming, in diving, or in small craft for contests of speed in rowing or sailing. The hardiest of the people were the fisherfolk; fish were abundant all about the coasts, and were at all times a chief source of food in Nŭmenor; and all the towns where many people congregated were set by the shores. From the fisherfolk were mostly drawn the Mariners, who as the years passed grew greatly in importance and esteem. It is said that when the Edain first set sail upon the Great Sea, following the Star to Nŭmenor, the Elvish ships that bore them were each steered and captained by one of the Eldar deputed by Cirdan; and after the Elvish steersmen departed and took with them the most part of their ships it was long before the Nŭmenŏreans themselves ventured far to sea. But there were shipwrights among them who had been instructed by the Eldar; and by their own study and devices they improved their art until they dared to sail ever further into the deep waters. When six hundred years had passed from the beginning of the Second Age Vĕantur, Captain of the King's Ships under Tar-Elendil, first achieved the voyage to Middle-earth. He brought his ship Entulesse (which signifies ‘Return’) into Mithlond on the spring winds blowing from the west; and he returned in the autumn of the following year. Thereafter seafaring became the chief enterprise for daring and hardihood among the men of Nŭmenor; and Aldarion son of Meneldur, whose wife was Veantur's daughter, formed the Guild of Venturers, in which were joined all the tried mariners of Nŭmenor; as is told in the tale that follows here.

NOTES

1 This description of the mallorn is much like that given by Legolas to his companions as they approached Lothlŏrien (The Fellowship of the Ring II 6).

2 The King's sword was indeed Aranrŭth, the sword of Elu Thingol of Doriath in Beleriand, that had descended to Elros from Elwing his mother. Other heirlooms there were beside: the Ring of Barahir; the great Axe of Tuor, father of Eărendil; and the Bow of Bregor of the House of Bĕor. Only the Ring of Barahir father of Beren One-hand survived the Downfall; for it was given by Tar-Elendil to his daughter Silmarien and was preserved in the House of the Lords of Andŭniĕ, of whom the last was Elendil the Faithful who fled from the wrack of Nŭmenor to Middle-earth. [Author's note.] - The story of the Ring of Barahir is told in The Silmarillion, Chapter 19, and its later history in The Lord of the Rings Appendix A (I, Hi and v). Of ‘the great Axe of Tuor’ there is no mention in The Silmarillion, but it is named and described in the original ‘Fall of Gondolin’ (1916-17, see p. 6), where it is said that in Gondolin Tuor carried an axe rather than a sword, and that he named it in the speech of the people of Gondolin Dramborleg. In a list of names accompanying the tale Dramborleg is translated ‘Thudder-Sharp’: ‘the axe of Tuor that smote both a heavy dint as of a club and cleft as a sword’.

Описание острова Нуменор, которое здесь приводится, происходит из описаний и простых карт, что были долго сохраняемы в архивах королей Гондора. Они представляют в самом деле лишь малую часть всего, что было когда-то написано, ибо многие естественные истории и географии были составлены учеными людьми Нуменора; но они, как и почти все остальное из искусств и наук Нуменора в период его расцвета, исчезли во [время] Падения.
Даже такие документы, как были сохраняемы в Гондоре или в Имладрисе (где на попечении Элронда были помещены уцелевшие сокровища северных нуменорских королей), пострадали от утери и разрушения по небрежности. Ибо, хоть выжившие в Средиземье "тосковали", как они говорили, по Акаллабет, Павшей, и никогда даже после долгих веков не переставали считать себя в какой-то мере изгнанниками, когда стало ясно, что Земля Дара была взята прочь и что Нуменор исчез навсегда, все, кроме немногих, считали изучение того, что осталось от ее истории, как тщетное, вызывающее только бесполезное сожаление. История Ар-Фаразона и его нечестивой армады было все, что осталось в общем известным в последующие века.
Земля Нуменора напоминала по очертаниям пятиконечную звезду или пятиугольник, с центральной частью около двухсот и пятидесяти миль в поперечнике, на север и юг, и восток и запад, от которой протягивались пять больших полуостровных мысов. Эти мысы были рассматриваемы как отдельные области, и они были названы Форостар (Северные земли), Андустар (Западные земли), Хиарнустар (Юго-Западные земли), Хиарростар (Юго-восточные земли) и Орростар (Восточные земли). Центральная часть была названа Миттальмар (Внутренние земли), и она не имела побережья, исключая землю вокруг Роменны и устья ее залива. Малая часть Миттальмара была, однако, отделена от остальной и называлась Арандор, Королевская земля. В Арандоре были гавань Роменна, Менельтарма, и Арменелос, Город королей; и это была во все времена самая населенная область Нуменора.
Миттальмар был возвышен над мысами (не считая высоты их гор и холмов); это была область лугов и низких холмов, и немного деревьев росло там. Близко к центру Миттальмара стояла высокая гора, называемая Менельтарма, Столп Небес, посвященная для почитания Эру Илуватара. Хоть нижние склоны горы были пологими и покрытыми травой, она становилась все круче, и к вершине она не могла быть взбираема [не нее нельзя было взобраться]; но извилистая спиральная дорога была сделана на ней, начинавшаяся у ее подножия на юге и заканчивающаяся ниже края вершины на севере. Ибо вершина была несколько уплощенной и пониженной и могла вместить великое множество; но она оставалась нетронутой руками на протяжении всей истории Нуменора. Никакого строения, ни воздвигнутого алтаря, ни даже груды необработанных камней не стояло когда-либо там; и никаким другим подобием храма нуменорцы не обладали во все дни их милости, вплоть до прихода Саурона. Там никакого инструмента или оружия никогда не было носимо; и там никто не мог говорить какого-либо слова, исключая короля только. Трижды только в каждый год король говорил, вознося молитву для наступающего года в Эрукьерме в первые дни весны, прославляя Эру Илуватара в Эрулайтале в середине лета и благодаря его в Эрухантале в конце осени. В эти времена король поднимался на гору пешком, сопровождаемый великим скоплением народа, одетого в белое и увешанного гирляндами, но молчаливого. В другое время люди были свободны взбираться на вершину поодиночке или в компании; но говорится, что тишина была столь велика, что даже чужеземец, невежественный в Нуменоре и во всей его истории если бы он был перенесен туда, не дерзнул бы говорить вслух. Никакой птицы никогда не приходило туда, исключая только орлов. Если кто-нибудь приближался к вершине, сразу три орла появлялись и садились на три скалы вблизи западного края; но во время Трех Молитв они не спускались, оставаясь в небе и паря над народом. Они были названы Свидетелями Манвэ, и они, было веруемо, были посланы им из Амана, чтобы держать дозор за Святой Горой и за всей землей.
Основание Менельтармы переходило склонами плавно в окружающую равнину, но оно простиралось, на манер корней, пятью длинными низкими хребтами в направлении пяти мысов земли; и они назывались Тармасундар, Корни Столпа. Вдоль гребня юго-западного хребта поднимающаяся дорога подходила к горе; и между этим хребтом и тем, что на юго-востоке, земля понижалась в неглубокую долину. Она называлась Ноиринан, Долина Гробниц; ибо в ее верховье палаты были вырублены в скале у основания горы, в которых были гробницы королей и королев Нуменора.
Но по большей части Миттальмар был областью пастбищ. На юго-западе были холмистые равнины, [поросшие] травой; и там, в Эмериэ, была главная область Пастухов.
Форостар был наименее плодородной частью; каменистый, с немногими деревьями, исключая, что на западных склонах высоких, покрытых вереском пустошей были леса из елей и лиственниц. К Северному мысу земля поднималась до скалистых высот, и там великий Соронтил поднимался отвесно из моря громадными утесами. Здесь было обиталище множества орлов; и в этой области Тар-Менельдур Элентирмо построил высокую башню, с которой он мог наблюдать движения звезд.
Андустар также был скалистым в своих северных частях, с высокими еловыми лесами, обращенными к морю. Три небольших залива он имел, обращенные на запад, врезанные в высокогорье; но здесь утесы были во многих местах не до кромки моря, и была пологая земля у их подножия. Самый северный из них назывался заливом Андуниэ, ибо там была великая гавань Андуниэ (Закатная) со своим городом рядом с берегом и множеством других жилищ, взбирающихся по крутым склонам позади. Но большинство южной части Андустара было плодородным, и там также были великие леса, из березы и бука на верхних землях и в нижних долинах - из дубов и вязов. Между мысами Андустар и Хиарнустар был большой залив, что был назван Эльданна, потому что он был обращен в сторону Эрессеа; и земли вокруг него, будучи защищены с севера и открытые западным морям, были теплыми, и больше всего дождей выпадало там. В центре залива Эльданна была самая красивая из всех гаваней Нуменора, Эльдалондэ Зеленая; и сюда в ранние дни быстрые белые корабли эльдар Эрессеа приходили чаще всего.
Везде вокруг этого места, вверх по обращенным к морю склонам и далеко вглубь земли, росли вечнозеленые и благоухающие деревья, что они принесли с запада, и так буйно развивались, что эльдар говорили, что почти оно [это место] было так прекрасно, как гавань Эрессеа. Они были величайшим удовольствием Нуменора, и они были помнимы во многих песнях долго после того, как они погибли навсегда, ибо немногие когда-либо цвели к востоку от Земли Дара: ойолайрэ и лайрелоссэ, нессамелда, вардарианна, таниквелассэ  йаваннамирэ с его круглыми и алыми плодами. Цветок, лист и кора этих деревьев источали сладкие/приятные ароматы, и вся та страна была полна смешанного благоухания; поэтому она была названа Нисималдар, Благоухающие Деревья. Многие из них были посажены и росли, хоть намного менее изобильно, в других областях Нуменора; но только здесь росло могучее золотое дерево малинорнэ, достигая после пяти веков высоты, едва ли меньшей, чем оно достигало на самом Эрессеа. Его кора была серебристой и гладкой, и его ветви несколько загнуты кверху, на манер бука; но оно никогда не росло кроме как одним стволом. Его листья, как таковые бука, но больше, была бледно-зелеными сверху и снизу были серебристыми, блестя на солнце; осенью они не опадали, но превращались в бледно-золотые. Весной оно несло золотые цветы в кистях, как вишня которые продолжали цвести в течение лета; и как только цветы раскрывались, листья опадали, так что на протяжении весны и лета роща малинорни была устлана и покрыта золотом, но ее колонны были серого серебра 1. Его плод был орешек с серебристой скорлупой; и некоторые были даны как дар Тар-Алдарионом, шестым королем Нуменора, королю Гил-Галаду Линдонскому. Они не пустили корни в той земле; но Гил-Галад дал некоторые своей родственнице Галадриэли, и под ее властью они росли и лелеялись в охраняемой земле Лотлориэна рядом с рекой Андуин, пока Высокие Эльфы наконец не оставили Средиземье; но они не достигали высоты или обхвата великих рощ Нуменора.
Река Нундуине впадала в море в Эльдалондэ и на своем пути создавала небольшое озеро Нисинен, что было так названо от изобилия приятно пахнущих [благоухающих] кустарников и цветов, что росли на его берегах.
Хиарнустар был в своей западной части гористой областью с великими утесами на западном и южном побережьях; но на востоке были великие виноградники на теплой и плодородной земле. Мысы Хиарнустар и Хиарростар были разведены широко врозь, и на тех длинных берегах море и земля встречались деликатно вместе, как нигде больше в Нуменоре. Здесь впадал Сирил, главная река земли (ибо все остальные, исключая Нундуине на западе, были короткими и быстрыми потоками, спешащими к морю), которая начиналась в источниках под Менельтармой в долине Нуиринан и, протекая через Миттальмар на юг, становилась в своем нижнем течении медленным и извилистым потоком. Она впадала наконец в море среди обширных болот и тростниковых отмелей, и ее многочисленные маленькие устья находили свои изменчивые пути через огромные пески; на много миль по обе стороны были широкие белые пляжи и серая галька, и здесь рыбацкий народ по большей части жил, в деревнях на твердых местах среди болот и озер, из которых главным был Ниндамос.
В Хиарростаре росли в изобилии деревья многих видов, и среди них лауринке, которым люди восхищались за его цветы, ибо оно не имело никакого другого употребления. Это имя они дали ему из-за его длинно-свисающих кистей желтых цветов; и некоторые, кто слышал от эльдар о Лаурелин, Золотом Древе Валинора, верили, что оно произошло от того великого Древа, будучи принесено семенами  туда эльдар; но это было не так. С дней Тар-Алдариона в Хиарростаре были великие плантации, чтобы обеспечивать древесину для кораблестроения.
Орростар был более прохладной страной, но он был защищен от холодных северо-восточных ветров высокогорьем, что поднималось к концу мыса; и во внутренних областях Орростара много зерна было выращиваемо, особенно в тех частях, [что] близко к границам Арандора.
Вся земля Нуменор была так расположена, как если она была вытолкнута из моря, но наклонена к югу и немного к востоку; и, исключая на юге, земля почти во всех местах падала к морю крутыми утесами. В Нуменоре птицы, что жили вблизи моря и плавали или ныряли в нем, обитали во множестве сверх счета. Моряки говорили, что будь они слепы, они все еще знали бы, что их корабль приближается к Нуменору, из-за великого шума птиц берега; и когда какой-либо корабль приближался к земле, морские птицы великими стаями поднимались и летали над ним в приветствии и радости, ибо они никогда не были убиваемы или досаждаемы намеренно. Некоторые сопровождали корабли в их путешествиях, даже те, что шли в Средиземье. Подобно же внутри земель птицы Нуменора были сверх счета, от киринки, что были не больше крапивника, но все алые, с высокими щебечущими голосами, звуки которых были на пределе человеческого слуха, до великих орлов, что были считаемы посвященными Манвэ и никогда не огорчаемы до дней, [когда] зло и ненависть к валар началась. Две тысячи лет, от дней Элроса Тар-Миньятура до времени Тар-Анкалимона, сына Тар-Атанамира, было гнездо на вершине башни королевского дворца в Арменелосе; и там одна пара постоянно обитала и жила щедростью короля.
В Нуменоре все путешествовали с места на место верхом; ибо в верховой езде нуменорцы, равно мужчины и женщины, находили удовольствие, и весь народ земли любил лошадей, обращаясь с ними с почетом и содержа их благородно. Они были обучены слышать и отвечать на зов с большого расстояния, и говорится в старых историях, что когда была великая любовь между мужчинами и женщинами и их любимыми скакунами, они могли быть призываемы при нужде одной [только] мыслью. Поэтому дороги в Нуменоре были по большей части не мощеными, сделанными и ухоженными для верховой езды, коль скоро экипажи и повозки были мало используемы в ранние столетия, и тяжелые грузы были несомы морем. Главная и самая древняя дорога, пригодная для колес, шла т величайшего порта, Роменны, на востоке к королевскому городу Арменелос, и оттуда [продолжалась] к Долине Гробниц и Менельтарме; и эта дорога была рано протянута до Ондосто в пределах границ Форостара и оттуда к Андуниэ на западе. По ней проходили повозки, везущие камень из Северных земель, что был самым ценимым для строительства, и древесину, которой Западные земли были богаты.
Эдайн принесли с собой в Нуменор знания многих ремесел и многих мастеров, кто учился от эльдар, помимо сохранения преданий и традиций своих собственных. Но они могли принести с собой немного материалов, исключая инструменты своих ремесел; и долгое время все металлы в Нуменоре были драгоценными металлами. Они принесли с собой много сокровищ из золота и серебра, и самоцветы также; но они не нашли этих вещей в Нуменоре. Они любили их за их красоту, и это была эта любовь, что впервые пробудила в них алчность, в более поздние дни, когда они пали под Тень и стали гордыми и несправедливыми в своих делах/отношениях с меньшим народом Средиземья. От эльфов Эрессеа в дни их дружбы они имели временами дары золота и серебра, и драгоценных камней; но такие вещи были редки и ценились во все более ранние столетия, пока власть королей не была распространена на побережья востока.
Некоторые металлы они нашли в Нуменоре, и по мере того, как их умение в ископании и в плавке, и в кузнечном деле быстро росло, вещи из железа и меди стали обычными. Среди умельцев эдайн были оружейники, и они с учением нолдор приобрели великое умением в ковании мечей, лезвий топоров и наконечников копий, и ножей. Мечи Гильдия Оружейников все еще создавала, для сохранения ремесла, хоть большинство их труда было истрачиваемо на изготовление инструментов для использования мирного. Король и большинство великих вождей владели мечами как наследием своих отцов; 2 и временами они могли все еще давать меч как дар своим наследникам. Новый меч был сделан для королевского наследника, чтобы быть данным ему в день, в который этот титул был присвоен. Но никакой человек не носил меч в Нуменоре, и в течение долгих лет немногим в самом деле было оружие военного назначения, что было сделано в земле [в смысле, стране]. Топоры и копья, и луки они имели, и стрельба из лука пешими и верхом была главным спортом и времяпрепровождением нуменорцев. В поздние дни в войнах в Средиземье это были луки нуменорцев, что были наиболее устрашающими. "Люди моря, - говорилось, - посылают впереди себя великую тучу, как дождь, превращающийся в змей, или черный град, оконеченный сталью"; и в те дни великие когорты Королевских Лучников использовали луки, сделанные из полой стали, с черноперыми стрелами в полный элл [элл - старая мера длины, 45 дюймов или примерно 1,14 м, часто переводится как "локоть", но сами видите, что это далеко не локоть, а вообще когда-то означало "рука", а "локоть", "elbow" - соответственно, "сгиб руки"] длиной от острия до зазубрины.
Но долгое время команды больших нуменорских кораблей приходили невооруженными среди людей Средиземья; и хоть они имели топоры и луки на борту для [того, чтобы] валить лес и охотиться ради пищи на диких берегах, не принадлежащих никакому человеку, они не носили их [топоры и луки], когда выискивали людей [тех] земель. Это было действительно их поводом для недовольства/обидой, когда Тень поползла вдоль побережий, и люди, которых они привечали, стали боящимися или враждебными, что железо было использовано против них теми, кому они открыли его.
Сверх всех других занятий сильные мужчины Нуменора получали удовольствие от моря, в плавании, в нырянии или в малых судах для для удовольствия скорости в гребле и парусном спорте. Самые стойкие/бесстрашные из народа были рыбацкий народ: рыба была изобильна везде по побережьям и была во все времена главным источником пищи в Нуменоре; и все города, где много людей собиралось, были расположены по берегам. Из рыбацкого народа были по большей части набираемы Моряки, кто по мере того, как годы проходили, возрастали значительно в важности и уважении. Говорится, что когда эдайн впервые отправились в плавание по Великому Морю, следуя за Звездой к Нуменору, эльфийские корабли, что несли их, были каждый направляем и предводительствуем одним из эльдар, делегируемых Кирданом; и после того, как эльфийские рулевые ушли и взяли с собой большую часть своих кораблей, прошло много времени, прежде чем нуменорцы сами отважились [выйти] далеко в море. Но среди них были кораблестроители, кто были инструктируемы эльдар; и своим собственным изучением они улучшили свое искусство, пока они не дерзнули плавать постоянно дальше в глубокие воды. Когда шесть сотен лет прошло с наала Второй Эпохи, Веантур, Капитан Королевских Кораблей под началом Тар-Элендила, впервые выполнил путешествие в Средиземье. Он привел свой корабль "Энтулессэ" (что означает "Возвращение") в Митлонд на весенних ветрах, дующих с запада; и он вернулся осенью следующего года. После этого мореплавание стало главным предприятием для дерзающих и отважных среди людей/мужчин Нуменора; и Алдарион, сын Менельдура, чьей женой была дочь Веантура [в смысле, Менельдура женой она была], основал Гильдию Искателей, в которую вступали все испытанные моряки Нуменора; как сказано в истории, что нижеследует.

Примечания

1. Это описание маллорна во многом похоже на то, что дано Леголасом своим спутникам, как они приближались к Лотлориэну (ВК:БК II 6).

2. Королевский меч был в действительности Аранрут, меч Элу Тингола из Дориата в Белерианде, что перешел к Элросу от Элвинг, его матери. Другие реликвии были, кроме того: Кольцо Барахира; великий Топор Туора, отца Эарендила; и Лук Брегора из Дома Беора. Только Кольцо Барахира, отца Берена Однорукого, пережило Падение; ибо оно было дано Тар-Элендилом его дочери Сильмариэн и было сохраняемо в Доме Лордов Андуниэ, из которых последним из был Элендил Верный, кто бежал от разрушения Нуменора в Средиземье. [Примечание автора.] - История Кольца Барахира рассказана в "Сильмариллионе", глава 19, и его более поздняя история - во "Властелине колец", приложение А (I, Hi и v). О "великом топоре Туора" нет упоминания в "Сильмариллионе", но он назван и описан в оригинальном "Падении Гондолина" (1916-17, см. стр. 6), где сказано, что в Гондолине Туор носил топор скорее, нежели меч, и что он назвал его на языке жителей Гондолина Драмборлег. В списке имен, сопровождающем историю, Драмборлег переведен как "Ударяюще-острый": "топор Туора, что разил равно тяжелой вмятиной, как от дубины, и расщелиной, как от меча".

[Krakodil]

Тал-Элмар

The tale of Tal-Elmar, so far as it went, is preserved in a folded paper, bearing dates in 1968, on which my father wrote the following hasty note:

Tal-Elmar

Beginnings of a tale that sees the Númenóreans from the point of view of the Wild Men. It was begun without much consideration of geography (or the situation as envisaged in The Lord of the Rings). But either it must remain as a separate tale only vaguely linked with the developed Lord of the Rings history, or - and I think so - it must recount the coming of the Númenóreans (Elf-friends) before the Downfall, and represent their choice of permanent havens. So the geography must be made to fit that of the mouths of Anduin and the Langstrand.

But that was written thirteen years after he had abandoned the story, and there is no sign that he returned to it in his last years. Brief as it is, and (as it seems) uncertain of direction, such a departure from all other narrative themes within the compass of Middle-earth will form perhaps a fitting conclusion to this History.

The text is in two parts. The first is a typescript of six sides that breaks off in the middle of a sentence (p. 432); but the first part of this is extant also in a rejected page, part typescript and part manuscript (see note 5). Beyond this point the entire story is in the first stage of composition. The second part is a manuscript on which my father wrote ‘Continuation of Tal-Elmar’ and the date January 1955; there is no indication of how long a time elapsed between the two parts, but I believe that the typescript belongs also to the 1950s. It is remarkable that he should have been working on it during the time of extreme pressure between the publication of The Two Towers and that of The Return of the King. This manuscript takes up the story from the point where it was left in the typescript, but does not complete the unfinished sentence; it becomes progressively more difficult, and in one section is at the very limit of legibility, with some words uninterpretable. Towards the end the narrative breaks up into experimental passages and questionings. With a few exceptions I do not record corrections to the text and give only the later reading; and in one or two cases I have altered inconsistent uses of ‘thou’ and ‘you’.

In the days of the Dark Kings, when a man could still walk dry-shod from the Rising of the Sun to the Sea of its setting, there lived in the fenced town of his people in the green hills of Agar an old man, by name Hazad Longbeard.1 Two prides he had: in the number of his sons (seventeen in all), and in the length of his beard (five feet without stretching); but his joy in his beard was the greater. For it remained with him, and was soft, and ruly to his hand, whereas his sons for the most part were gone from him, and those that remained, or came ever nigh, were neither gentle nor ruly. They were indeed much as Hazad himself had been in the days of his youth: broad, swarthy, short, tough, harsh-tongued, heavy-handed, and quick to violence.

Save one only, and he was the youngest. Tal-elmar Hazad his father named him. He was yet but eighteen years of age, and lived with his father, and the two of his brothers next elder. He was tall, and white-skinned, and there was a light in his grey eyes that would flash to fire, if he were wroth; and though that happened seldom, and never without great cause, it was a thing to remember and be ware of. Those who had seen that fire called him Flint-eye, and respected him, whether they loved him or no. For Tal-elmar might seem, among that swart sturdy folk, slender-built and lacking in the strength of leg and neck that they praised, but a man that strove with him soon found him strong beyond guess, and sudden and swift, hard to grapple and harder to elude.

A fair voice he had, which made even the rough tongue of that people more sweet to hear, but he spoke not over much; and he would stand often aloof, when others were chattering, with a look on his face that men read rightly as pride, yet it was not the pride of a master, but rather the pride of one of alien race, whom fate has cast away among an ignoble people, and there bound him in servitude. For indeed Tal-elmar laboured hard and at menial tasks, being but the youngest son of an old man, who had little wealth left save his beard and a repute for wisdom. But strange to say (in that town) he served his father willingly, and loved him, more than all his brothers in one, and more than was the wont of any sons in that land. Indeed it was most often on his father's behalf that the flint-flash was seen in his eyes.

For Tal-elmar had a strange belief (whence it came was a wonder) that the old should be treated kindly and with courtesy, and should be suffered to live out their life-days in such ease as they could. ‘If ye must gainsay them,’ he said, ‘let it be done with respect; for they have seen many years, and many times, maybe, have they faced the evils which we come to untried. And grudge not their food and their room, for they have laboured longer than have ye, and do but receive now, belatedly, part of the payment that is due to them.’ Such plain folly had no effect on the manners of his people, but it was law in his house; and it was now two years since either of his brothers had dared to break it.2

Hazad loved this youngest son dearly, in return for his love, yet even more for another cause which he kept in his heart: that his face and his voice reminded him of another that he long had missed. For Hazad also had been the youngest son of his mother, and she died in his boyhood; and she was not of their people. Such was the tale that he had overheard, not openly spoken indeed, for it was held no credit to the house: she came of the strange folk, hateful and proud, of which there was rumour in the west-lands, coming out of the East, it was said. Fair, tall, and flint-eyed they were, with bright weapons made by demons in the fiery hills. Slowly they were thrusting towards the shores of the Sea, driving before them the ancient dwellers in the lands.

Not without resistance. There were wars on the east-marches, and since the older folk were yet numerous, the incomers would at times suffer great loss and be flung back. Indeed little had been heard of them in the Hills of Agar, far to the west, for more than a man's life, since that great battle of which songs were yet sung. In the valley of Ishmalog it had been fought, the wise in lore told, and there a great host of the Fell folk had been ambushed in a narrow place and slaughtered in heaps. And in that day many captives were taken; for this had been no affray on the borders, or fight with advance guards: a whole people of the Fell Folk had been on the move, with their wains and their cattle and their women.

Now Buldar, father of Hazad, had been in the army of the North King3 that went to the muster of Ishmalog,4 and he brought back from the war as booty a wound, and a sword, and a woman. And she was fortunate; for the fate of the captives was short and cruel, but Buldar took her as his wife. For she was beautiful, and having looked on her he desired no woman of his own folk. He was a man of wealth and power in those days, and did as he would, scorning the scorn of his neighbours. But when his wife, Elmar, had learned at length enough of the speech of her new kin, she said to Buldar on a day: ‘I have much to thank thee for, lord; but think not ever to get my love so. For thou hast torn me from my own people, and from him that I loved and from the child that I bore him. For them ever shall I yearn and grieve, and give love to none else. Never again shall I be glad, while I am held captive among a strange folk that I deem base and unlovely.’

‘So be it,’ said Buldar. ‘But it is not to be thought that I should let thee go free. For thou art precious in my sight. And consider well: vain is it to seek to escape from me. Long is the way to the remnant of thy folk, if any still live; and thou wouldst not go far from the Hills of Agar ere thou met death, or a life far worse than shall be thine in my house. Base and unlovely thou namest us. Truly, maybe. Yet true is it also that thy folk are cruel, and lawless, and the friends of demons. Thieves are they. For our lands are ours from of old, which they would wrest from us with their bitter blades. White skins and bright eyes are no warrant for such deeds.’

‘Are they not?’ said she. ‘Then neither are thick legs and wide shoulders. Or by what means did ye gain these lands that ye boast of? Are there not, as I hear men say, wild folk in the caves of the mountains, who once roamed here free, ere ye swart folk came hither and hunted them like wolves? But I spoke not of rights, but of sorrow and love. If here I must dwell, then dwell I must, as one whose body is in this place at thy will, but my thought far elsewhere. And this vengeance I will have, that while my body is kept here in exile, the lot of all this folk shall worsen, and thine most; but when my body goes to the alien earth, and my thought is free of it, then in thy kin one shall arise who is mine alone. And with his arising shall come the end of thy people and the downfall of your king.’

Thereafter Elmar said no more on this matter; and she was indeed a woman of few words while her life lasted, save only to her children. To them she spoke much when none were by, and she sang to them many songs in a strange fair tongue; but they heeded her not, or soon forgot. Save only Hazad, the youngest; and though he was, as were all her children, unlike her in body, he was nearer to her in heart. The songs and the strange tongue he too forgot, when he grew up, but his mother he never forgot; and he took a wife late, for no woman of his own folk seemed desirable to him that knew what beauty in a woman might be.5

Not that many were his for the wooing, for, even as Elmar had spoken, the people of Agar had waned with the years, what with ill weathers and with pests, and most of all were Buldar and his sons afflicted; and they had become poor, and other kindreds had taken their power from them. But Hazad knew naught of the foreboding of his mother, and in her memory loved Tal-elmar, and had so named him at birth.

And it chanced on a morning of spring that when his other sons went out to labour Hazad kept Tal-elmar at his side, and they walked forth together and sat upon the green hill-top above the town of their people; and they looked out south and west to where they could see far away the great bight of the Sea that drove in on the land, and it was shimmering like grey glass. And the eyes of Hazad were growing dim with age, but Tal-elmar's were keen, and he saw as he thought three strange birds upon the water, white in the sun, and they were drifting with the west wind towards the land; and he wondered that they sat upon the sea and did not fly.

‘I see three strange birds upon the water, father,’ he said. They are unlike any that I have seen before.’

‘Keen may be thine eyes in youth, my son,’ said Hazad, ‘but birds on the water thou canst not see. Three leagues away are the nearest shores of the Sea from where we sit. The sun dazzles thee, or some dream is on thee.’

‘Nay, the sun is behind me,’ said Tal-elmar. ‘I see what I see. And if they be not birds, what are they? Very great must they be, greater than the Swans of Gorbelgod,6 of which legends tell. And lo! I see now another that comes behind, but less clearly, for its wings are black.’

Then Hazad was troubled. ‘A dream is on thee, as I said, my son,’ he answered; ‘but an ill dream. Is not life here hard enough, that when spring is come and winter is over at last thou must bring a vision out of the black past?’

‘Thou forgettest, father,’ said Tal-elmar, ‘that I am thy youngest son, and whereas thou has taught much lore to the dull ears of my brethren, to me thou hast given less of thy store. I know nothing of what is in thy mind.’

‘Dost thou not?’ said Hazad, striking his brow as he stared out towards the Sea. ‘Yes, mayhap it is a long while since I spoke of it; it is but the shadow of a dream in the back of my thought. Three folk we hold as enemies. The wild men of the mountains and the woods; but these only those who stray alone need fear.

The Fell Folk of the East; but they are yet far away, and they are my mother's people, though, I doubt not, they would not honour the kinship, if they came here with their swords. And the High Men of the Sea. These indeed we may dread as Death. For Death they worship and slay men cruelly in honour of the Dark. Out of the Sea they came, and if they ever had any land of their own, ere they came to the west-shores, we know not where it may be. Black tales come to us out of the coast-lands, north and south, where they have now long time established their dark fortresses and their tombs. But hither they have not come since my father's days, and then only to raid and catch men and depart. Now this was the manner of their coming. They came in boats, but not such as some of our folk use that dwell nigh the great rivers or the lakes, for ferrying or fishing. Greater than great houses are the ships of the Go-hilleg, and they bear store of men and goods, and yet are wafted by the winds; for the Sea-men spread great cloths like wings to catch the airs, and bind them to tall poles like trees of the forest. Thus they will come to the shore, where there is shelter, or as nigh as they may; and then they will send forth smaller boats laden with goods, and strange things both beautiful and useful such as our folk covet. These they will sell to us for small price, or give as gifts, feigning friendship, and pity for our need; and they will dwell a while, and spy out the land and the numbers of the folk, and then go. And if they do not return, men should be thankful. For if they come again it is in other guise. In greater numbers they come then: two ships or more together, stuffed with men and not goods, and ever one of the accursed ships hath black wings. For that is the Ship of the Dark, and in it they bear away evil booty, captives packed like beasts, the fairest women and children, or young men unblemished, and that is their end. Some say that they are eaten for meat; and others that they are slain with torment on the black stones in the worship of the Dark. Both maybe are true. The foul wings of the Sea-men have not been seen in these waters for many a year; but remembering the shadow of fear in the past I cried out, and cry again: is not our life hard enough without the vision of a black wing upon the shining sea?’

‘Hard enough, indeed,’ said Tal-elmar, ‘yet not so hard that I would leave it yet. Come! If what you tell is good sooth we should run to the town and warn men, and make ready for flight or for defence.’

‘I come,’ said Hazad. ‘But be not astonished, if men laugh at me for a dotard. They believe little that has not happened in their own days. And have a care, dear son! I am in little danger, save to starve in a town empty of all but the crazed and the aged. But thee the Dark Ship would take among the first. Put thyself not forward in any rash counsel of battle.’

‘We will see,’ answered Tal-elmar. ‘But thou art my chief care in this town, where I have and give little love. I will not willingly part from thy side. Yet this is the town of my folk, and our home, and those who can are bound to defend it, I deem.’

So Hazad and his son went down the hill-side, and it was noon; and in the town were few people, but crones and children, for all the able-bodied were abroad in the fields, busy with the hard toil of spring. There was no watch, for the Hills of Agar were far from hostile borders where the power of the Fourth King7 ended. The town-master sat by the door of his house in the sun, dozing or idly watching the small birds that gathered scraps of food from the dry beaten mud of the open place in the midst of the houses.

‘Hail! Master of Agar!’ said Hazad, and bowed low; but the master, a fat man with eyes like a lizard, blinked at him, and did not return his greeting.

‘Sit hail, Master! And long may you sit so!’ said Tal-elmar, and there was a glint in his eye. ‘We should not disturb your thought, or your sleep, but there are tidings that, maybe, you should heed. There is no watch kept, but we chanced to be on the hill-top, and we saw the sea far off, and there - birds of ill omen on the water.’

‘Ships of the Go-hilleg,’ said Hazad, ‘with great wind-cloths. Three white - and one black.’

The master yawned. ‘As for thee, blear-eyed carl,’ he said, ‘thou couldst not tell the sea itself from a cloud. And as for this idle lad, what knows he of boats or wind-cloths, or all the rest, save from thy crazed teaching? Go to the travelling knappers8 with thy crone-tales of Go-hilleg, and trouble me not with such folly. I have other matters of more weight to ponder.’

Hazad swallowed his wrath, for the Master was powerful and loved him not; but Tal-elmar's anger was cold. ‘The thoughts of one so great must needs be weighty,’ said he softly, ‘yet I know not what thought of more weight could break his repose than the care of his own carcase. He will be a master without people, or a bag of bones on the hillside, if he scorns the wisdom of Hazad son of Buldar. Blear eyes may see more than those lidded with sleep.’

The fat face of Mogru the Master grew dark, and his eyes were blood-shot with rage. He hated Tal-elmar, yet never before had the youth given him cause, save that he showed no fear in his presence. Now he should pay for that and his new-found insolence. Mogru clapped his hands, but even as he did so he remembered that there were none within call that would dare to grapple with the youth, nay, not three together; and at the same time he caught the glint of Tal-elmar's eye. He blanched, and the words that he had been about to speak, ‘Slave's son and your brat’, died on his lips. ‘Hazad uBuldar, Tal-elmar uHazad, of this town, speak not so with the master of your folk,’ he said. ‘A watch is set, though ye who have not the ruling of the town in hand may know it not. I would wait till I have word from the watchers, whom I trust, that anything ill-boding has been seen. But if ye be anxious, then go summon the men from the fields.’

Tal-elmar observed him closely as he spoke and he read his thought clearly. ‘Now I must hope that my father errs not,’ he said in his heart, ‘for less peril will battle bring me than the hate of Mogru from this day forth. A watch! Yea, but only to spy on the goings and comings of the townsfolk. And the moment I go forth to the field, a runner will go to fetch his servants and club-bearers. An ill turn have I done to my father in this hour. Well! He who begins with the hoe should wield it to the row's end.’ He spoke therefore still in wrath and scorn. ‘Go you to the knappers yourself,’ he said, ‘for you are wont to use these sly folk, and heed their tales when they suit you. But my father you shall not mock while I stand by. It may well be that we are in peril. Therefore you shall come now with us to the hill-top, and look with your own eyes. And if you see there aught to warrant it, you shall summon the men to the Moot-hill. I will be your messenger.’

And Mogru also through the slits of his eyelids watched the face of Tal-elmar as he spoke, and guessed that he was in no danger of violence if he gave way for this time. But his heart was filled with venom; and it irked him also not a little to toil up the hill. Slowly he rose.

‘I will come,’ he said. ‘But if my time and toil be wasted, I shall not forgive it. Aid my steps, young man; for my servants are in the fields.’ And he took the arm of Tal-elmar and leaned heavily upon him.

‘My father is the elder,’ said Tal-elmar; ‘and the way is but short. Let the Master lead, and we will follow. Here is your staff!’ And he released himself from the grasp of Mogru, and gave him his staff which stood by the door of his house; and taking the arm of his father he waited until the Master set out. Sidelong and black was the glance of the lizard-eye, but the gleam of the eye of Tal-elmar that it caught stung like a goad. It was long since the fat legs of Mogru had made such speed from house to gate; and longer since they had heaved his belly up the slippery hill-sward beyond the dike. He was blown, and panting like an old dog, when they came to the top.

Then again Tal-elmar looked out; but the high and distant sea was now empty, and he stood silent. Mogru wiped the sweat from his eyes and followed his gaze.

‘For what reason, I ask, have ye forced the Master of the town from his house, and brought him hither?’ he snarled. ‘The sea lies where it lay, and empty. What mean ye?’

‘Have patience and look closer,’ said Tal-elmar. Away to the west highlands blocked the view of all but the distant sea; but rising to the broad cap of the Golden Hill they fell suddenly away, and in a deep cleft a glimpse could be seen of the great inlet and the waters near its north shore. ‘Time has passed since we were here before, and the wind is strong,’ said Tal-elmar. ‘They have come nearer.’ He pointed. ‘There you will see their wings, or their wind-cloths, call them what you will. But what is your counsel? And was it not a matter that the Master should see with his own eyes?’

Mogru stared, and he panted, now with fear as much as for the labour of walking uphill, for bluster as he might he had heard many dark tales of the Go-hilleg from old women in his youth. But his heart was cunning, and black with anger. Sidelong he looked first at Hazad, and then at his son; and he licked his lips, but he let not his smile be seen.

‘You begged to be my messenger,’ he said, ‘and so shall thou be. Go now swiftly and summon the men to the Moot-hill! But that will not end thy errand,’ he added, as Tal-elmar made ready to run. ‘Straight from the fields thou shalt go with all speed to the Strand. For there the ships, if ships they be, will halt, most likely, and set men ashore. Tidings thou must win there, and spy out well what is afoot. Come not back at all, unless it is with news that will help our counsels. Go and spare thyself not! I command thee. It is time of peril to the town.’


Hazad seemed about to speak in protest; but he bowed his head, and said naught, knowing it vain. Tal-elmar stood one moment, eyeing Mogru, as one might a snake in the path. But he saw well that the Master's cunning had been greater than his. He had made his own trap, and Mogru had used it. He had declared a time of peril to the town, and he had the right to command any service. It was death to disobey him. And even if Tal-elmar had not named himself as messenger (desiring to prevent any secret word being passed to servants of the Master), all would say that the choice was just. A scout should be sent, and who better than a strong bold youth, swift on his feet? But there was malice, black malice, in the errand nonetheless. The defender of Hazad would be gone. There was no hope in his brothers: strong louts, but with no heart for defiance, save of their old father. And it was likely enough that he would not return. The peril was great.

Once more Tal-elmar looked at the Master, and then at his father, and then his glance passed to Mogru's staff. The flint-flash was in his eyes, and in his heart the desire to kill. Mogru saw it and quailed.

‘Go, go!’ he shouted. ‘I have commanded thee. Thou art quicker to cry wolf than to start on the hunt. Go at once!’

‘Go, my son!’ said Hazad. ‘Do not defy the Master. Not where he has the right. For then thou defies! all the town, beyond thy power. And were I the Master, I would choose thee, dear though thou be; for thou hast more heart and luck than any of this folk. But come again, and let not the Dark Ship have thee. Be not over-bold! For better would be ill tidings brought by thee living than the Sea-men without herald.’

Tal-elmar bowed and made the sign of submission, to his father and not to the Master, and strode away two paces. And then he turned. ‘Listen, Mogru, whom a base folk in their folly have named their master,’ he cried. ‘Maybe I shall return, against thy hope. My father I leave in thy care. If I come, be it with word of peace, or with a foe on my heel, then thy mastership will be at an end, and thy life also, if I find that he has suffered any evil or dishonour that thou couldst prevent. Thy knife-men and club-bearers will not help thee. I will wring thy fat neck with my bare hands, if needs be; or I will hunt thee through the wilds to the black pools.’ Then a new thought struck him, and he strode back to the Master, and laid hands on his staff.

Mogru cringed, and flung up a fat arm, as if to ward off a blow. ‘Thou art mad today,’ he croaked. ‘Do me no violence, or thou wilt pay for it with death. Heardest thou not the words of thy father?’

‘I heard, and I obey,’ said Tal-elmar. ‘But first errand is to the men, and there is need now of haste. Little honour have I among them, for they know well thy scorn of us. What heed will they pay, if the Slave's bastards, as thou namest us when I am not by, comes9 crying the summons to the Moot-hill in thy name without token. Thy staff will serve. It is well known. Nay, I will not beat thee with it yet!’

With that he wrested the staff from Mogru's hand and sped down the hill, his heart yet too hot with wrath to take thought for what lay before him. But when he had declared the summons to the startled men in the acres on the south slopes and had flung down the staff among them, bidding them hasten, he ran to the hill's foot, and out over the long grass-meads, and so came to the first thin straggle of the woods. Dark they lay before him in the valley between Agar and the downs by the shore.

It was still morning, and more than an hour ere the noon, but when he came under the trees he halted and took thought, and knew that he was shaken with fear. Seldom had he wandered far from the hills of his home, and never alone, nor deep into the wood. For all his folk dreaded the forest10

Here the typescript text breaks off, not at the foot of a page, and the manuscript ‘Continuation of Tal-Elmar’ (as the name is now written) begins (see p. 422).

It was swift for the eye to travel to the shore, but slow for feet; and the distance was greater than it seemed. The wood was dark and unwholesome, for there were stagnant waters between the hills of Agar and the hills of the shoreland; and many snakes lived there. It was silent too, for though it was spring few birds built there or even alighted as they sped on to the cleaner land by the sea. There dwelt in the wood also dark spirits that hated men, or so ran the tales of the people. Of snake and swamp and wood-demon Tal-Elmar thought as he stood within the shadow; but it needed short thought to come to the conclusion that all three were less peril than to return, with lying excuse or with none, to the town and its master.

So, helped a little perhaps by his pride, he went on. And the thought came to him under the shadow as he sought for a way through swamp and thicket: What do I know, or any of my people, even my father, of these Go-hilleg of the winged boats? It might well be that I who am a stranger in my own people should find them more pleasing than Mogru and all others like him.

With this thought growing in him, so that at length he felt rather as a man who goes to greet friends and kinsmen than as one who creeps out to spy on dangerous foes, he passed unhurt through the shadow-wood, and came to the shore-hills, and began to climb. One hill he chose, because bushes clambered up its slope and it was crowned with a dense knot of low trees. To this cover he came, and creeping to the further brink he looked down. It had taken him long, for his way had been slow, and now the sun had fallen from noon and was going down away on his right towards the Sea. He was hungry, but this he hardly heeded, for he was used to hunger, and could endure toil daylong without eating when he must. The hill was low, but ran down steeply to the water. Before its feet were green lands ending in gravels, beyond which the waters of the estuary gleamed in the westering sun. Out in the midst of the stream beyond the shoals three great ships - though Tal-Elmar had no such word in his language to name them with - were lying motionless. They were anchored and the sails down. Of the fourth, the black ship, there was no sign. But on the green near the shingles there were tents, and small boats drawn up near. Tall men were standing or walking among them. Away on the ‘big boats' Tal-Elmar could see [?others] on watch; every now and then he caught a flash as some weapon or arms moved in the sun. He trembled, for the tales of the ‘blades' of the Cruel Men were familiar to his childhood.

Tal-Elmar looked long, and slowly it came to him how hopeless was his mission. He might look until daylight failed, but he could not count accurately enough for any use the number of men there were; nor could he discover their purpose or their plans. Even if he had either the courage or the fortune to come past their guards he could do nothing useful, for he would not understand a word of their language.

He remembered suddenly - another of Mogru ‘s schemes to be rid of him, as he now saw, though at the time he had thought it an honour - how only a year ago, when the waning town of Agar was threatened by marauders from the village of Udul far inland,11 all men feared that an assault would come, for Agar was a drier, healthier, and more defensible site (or so its townsmen believed). Then Tal-Elmar had been chosen to go and spy out the land of Udul, as ‘being young, bold, and better versed in the country round’. So said Mogru, truly enough, for the townsfolk of Agar were timid and seldom went far afield, never daring to be caught by dark outside their homes. Whereas Tal-Elmar often, if he had chance and no labour called (or if it did, sometimes), would walk far afield, and though (being so taught from babyhood) he feared the dark, he had more than once been benighted far from the town, and was even known to go out to the watch-hill alone under the stars.

But to creep into the unfriendly fields of Udul by night was another and far worse thing. Yet he had dared to do it. And he had come so close to one of the huts of watchmen that he could hear the men inside speaking - in vain. He could not understand the purport of their speech. The tones seemed mournful and full of fear12 (as men's voices were at night in the world as he knew it), and a few words he seemed to recognize, but not enough for understanding. And yet the Udul-folk were their near neighbours - indeed though Tal-Elmar and his people had forgotten it, as they had forgotten so much, their near kin, part of the same people in past and better years. What hope then was there that he would recognize any single word, or even interpret rightly the tones, of the tongue of men alien from his own since the beginning of the world? Alien from his own? My own? But they are not my people. Only my father. And again he had that strange feeling, coming from where he knew not to this young lad, born and bred in a decaying half-savage people: the feeling that he was not going to meet aliens but kinsmen from afar and friends.

And yet he was also a boy of his village. He was afraid, and it was long before he moved. At last he looked up. The sun on his right was now going down. Between two tree-stems he caught a glimpse of the sea, as the great round fire, red with the light sea-mist, sank level with his eye, and the water was kindled to fiery gold.

He had seen the sun sink into the sea before, yet never before had he seen it so. He knew in a flash (as if it came from that fire itself) that he had seen it so, [? he was called,]13 that it meant something more than the approach of the ‘King's time’, the dark.14 He rose and as if led or driven walked openly down the hill and across the long sward to the shingles and the tents.

Could he have seen himself he would have been struck with wonder no less than those who saw him now from the shore. His naked skin - for he wore only a loin-cloth, and little cloak of ... fur cast back and caught by a thong to his shoulder -glowed golden in the [? sunset] light, his fair hair too was kindled, and his step was light and free.

‘Look!’ cried one of the watchmen to his companion. ‘Do you see what I see? Is it not one of the Eldar of the woods that comes to speak with us?’

‘I see indeed,’ said the other, ‘but if not some phantom from the edge of the [? coming] dark [? in this land accursed] it cannot be one of the Fair. We are far to the south, and none dwell here. Would indeed we were [? north away near to (the) Havens].’

‘Who knows all the ways of the Eldar?’ said the watchman. ‘Silence now! He approaches. Let him speak first.’

So they stood still, and made no sign as Tal-Elmar drew near. When he was some twenty paces away his fear returned, and he halted, letting his arms fall before him and opening his palms outwards to the strangers in a gesture which all men could understand.

Then, as they did not move, nor put hand to any weapon so far as he could see, he took courage again and spoke, saying: ‘Hail, Men of the sea and the wings! Why do you come here? Is it in peace? I am Tal-Elmar uHazad of the folk of Agar. Who are you?’

His voice was clear and fair, but the language that he used was but a form of the half-savage language of the Men of the Dark, as the Shipmen called them. The watchman stirred. ‘Elda!’ he said. The Eldar do not use such a tongue.’ He called aloud, and at once men tumbled out of the tents. He himself drew forth a sword, while his companion put arrow to bowstring. Before Tal-Elmar had time even to feel terror, still less to turn and run - happily, for he knew nothing of bows and would have fallen long before he was out of bowshot - he was surrounded by armed men. They seized him, but not with harsh handling, when they found he was weaponless and submissive, and led him to a tent where sat one in authority.

Tal-Elmar feels the language to be known and only veiled from him.

The captain says Tal-Elmar must be of Númenórean race, or of the people akin to them. He must be kindly treated. He guesses that he had been made captive as a babe, or born of captives. ‘He is trying to escape to us,’ he says.

‘A pity he remembers nothing of the language.’ ‘He will learn.’ ‘Maybe, but after a long time. If he spoke it now, he could tell us much that would speed our errand and lessen our peril.’

They make Tal-Elmar at last understand their desire to know how many men dwell near; are they friendly, are they like he is?

The object of the Númenóreans is to occupy this land, and in alliance with the ‘Gruels' of the North to drive out the Dark People and make a settlement to threaten the King. (Or is this while Sauron is absent in Númenor?)

The place is on estuary of Isen? or Morthond.

Tal-Elmar could count and understand high numbers, though his language was defective.

Or does he understand Númenórean? [Added subsequently: Eldarin - these were Elf-friends.] He said when he heard the men speak to one another: This is strange for you speak the language of my long dreams. Yet surely now I stand in my own land and do not sleep?’ Then they were astonished and said: ‘Why did you not speak so to us before? You spoke like the people of the Dark who are our enemies, being servants of our Enemy.’ And Tal-Elmar answered: ‘Because this tongue has only returned to my mind hearing you speak it; and because how should I have known that you would understand the language of my dreams? You are not like those who spoke in my dreams. Nay, a little like; but they were brighter and more beautiful.’

Then the men were still more astonished, and said: ‘It seems that you have spoken with the Eldar, whether awake or in vision.’

‘Who are the Eldar?’ said Tal-Elmar. That name I did not hear in my dream.’

‘If you come with us you may perhaps see them.’

Then suddenly fear and the memory of old tales came upon Tal-Elmar again, and he quailed. ‘What would you do to me?’ he cried. ‘Would you lure me to the black-winged boat and give me to the Dark?’

‘You or your kin at least belong already to the Dark,’ they answered. ‘But why do you speak so of the black sails? The black sails are to us a sign of honour, for they are the fair night before the coming of the Enemy, and upon the black are set the silver stars of Elbereth. The black sails of our captain have passed further up the water.’

Still Tal-Elmar was afraid because he was not yet able to imagine black as anything but the symbol of the night of fear. But he looked as boldly as he could and answered: ‘Not all my kind. We fear the Dark, but we do not love it nor serve it. At least so do some of us. So does my father. And him I love. I would not be torn from him not even to see the Eldar.’

‘Alas!’ they said. ‘Your time of dwelling in these hills is come to an end. Here the men of the West have resolved to make their homes, and the folk of the dark must depart - or be slain.’

Tal-Elmar offers himself as a hostage.

There is no more. At the foot of the page my father wrote 'Tal-Elmar' twice, and his own name twice; and also ‘Tal-Elmar in Rhovannion’, ‘Wilderland’, ‘Anduin the Great River’, ‘Sea of Rhûn’, and ‘Ettenmoors’.
   
   
  NOTES

1 In the rejected version of the opening section of the text the story begins: ‘In the days of the Great Kings when a man could still walk dry shod from Rome to York (not that those cities were yet built or thought of) there lived in the town of his people in the hills of Agar an old man, by name Tal-argan Longbeard’, and Tal-argan remained the name without correction in the rejected page. The second version retained ‘the Great Kings', the change to ‘the Dark Kings' being made later on.

2 This paragraph was later placed within square brackets.

3 Both versions had ‘the Fourth King’, changed on the second to ‘the North King’ at the same time as ‘the Great Kings' was changed to ‘the Dark Kings' (note 1).

4 In the rejected version the father of Tal-argan (Hazad) was named Tal-Bulda, and the place of the battle was the valley of Rishmalog.

5 At this point the rejected first page ends, and the text becomes primary composition. A pencilled note at the head of the replacement page proposes that Buldar father of Hazad should be cut out, and that it should be Hazad himself who wedded the foreign woman Elmar (who is unnamed in the rejected version).

6 The name typed was Dur nor-Belgoth, corrected to Gorbelgod.

7 ‘the Fourth King’ was not corrected here: see note 3.

8 knappers: a ‘knapper’ was one who broke stones or flints. This word replaced ‘tinkers', here and at its occurrence a little later.

9 I have left the text here as it stands.
 
10 A marginal note here says that Tal-elmar had ‘no weapon but a casting-stone in a pouch’.

11 The text as written had ‘far inland, and all men feared’, corrected to ‘far inland. All men feared’. I have altered the text to provide a complete sentence, but my father (who was here writing at great speed) doubtless did not intend this, and would have rewritten the passage had he ever returned to it.

12 In the margin my father wrote that the village of Udul was dying of a pestilence, and the marauders were in fact seeking food in desperation.

13 The conclusion of the text is in places in excruciatingly difficult handwriting, and the words I have given as ‘he was called’ are doubtful: but I can see no other interpretation of them.

14 Against the words on p. 434 ‘never daring to be caught by dark outside their homes' my father wrote: ‘Dark is “the time of the King”.’ As is seen from a passage on p. 436, the King is Sauron.

История о Тал-Элмаре, насколько возможно, сохранилась в сложенной бумаге, несущей даты 1968 г., на которой мой отец написал следующую торопливую заметку:

Тал-Элмар

Начало истории, которая видит нуменорцев с точки зрения Диких Людей. Она была начала без большого внимания к географии (или местоположению, как [оно] предусмотрено во "Властелине Колец") Но либо она должна оставаться как отдельная история, только смутно связанной с развитой историей "Властелина Колец", либо - и я так думаю - она должна подробно излагать приход нуменорцев (Друзей эльфов) прежде Падения и представлять их выбор постоянных гаваней. Таким образом география должна быть сделана подходящей к таковой устьев Андуина и Лангстранду.

Но то было написано через тринадцать лет после того, как он оставил историю, и нет никакого знака, что он возвращался к ней в свои последние годы.

Но она была написана через тринадцать лет после того, как он отказался от этой истории, и нет никаких признаков того, что он вернулся к ней в последние годы своей жизни. Какова бы краткая и (как кажется) неопределенная в направлении они ни была, такой уход от всех других повествовательных тем в пределах Средиземья образует, может быть, подходящее заключение этой Истории [в смысле НоМЕ].

Текст состоит из двух частей. Первая - машинопись на шести страницах, который обрывается на середине предложения (стр. 432); но первая часть его сохранилась также на оставленной странице, частично машинописной, частично рукописной (см. примечание 5). За пределами этой точки вся история [находится] на первой стадии сочинения. Вторая часть - рукопись, на которой мой отец написал "Продолжение Тал-Элмара" и дату январь 1955 года; нет указаний, сколько времени прошло между двумя частями, но я полагаю, что машинописный текст принадлежит также к 1950-м годам. Примечательно, что он [Профессор] должен был работать над ней во время чрезвычайного напряжения между публикациями "Двух башен" и "Возвращения короля". Эта рукопись подбирает историю с той точки, где она была оставлена в машинописи, но не завершает незаконченное предложение; она становится постепенно все более трудной и в одном параграфе [находится] на самом пределе разборчивости, с некоторыми словами, не поддающимися расшифровке. Ближе к концу повествование распадается на пробные отрывки и вопросы. За немногими исключениями я не записываю исправления к тексту и даю только последующее прочтение; и в одном или двух случаях я изменил непоследовательное употребление "ты" ["thou"] и "вы" ["you"].
 
Во дни Темных Королей, когда человек мог все еще ходить в сухой обуви от Восхода Солнца до Моря его заката, жил в огороженном городке своего народа на зеленых холмах Агара старик по имени Хазад Длиннобородый.1 Две гордости он имел: в числе своих сыновей (семнадцать всего) и в длине своей бороды (пять футов без растягивания); но его радость своей бороде была большей. Ибо она оставалась с ним и была мягкой и послушной его руке, в то время как его сыновья по большей части ушли от него, и те, что оставались или приходили когда-либо близко, не были ни мягкими, ни послушными. Они были, в самом деле, во многом как сам Хазад бывал в дни своей юности: широкоплечими, смуглыми, низкорослыми, жесткими, резкоязыкими, тяжелорукими и быстрыми к насилию.
Исключая одного только, и он был самым младшим. Тал-Элмар его отец назвал его. Он был еще только восемнадцати лет и жил со своим отцом, и двое его братьев, следующих по старшинству. Он был высокий и белокожий, и в его серых глазах был свет, что вспыхивал огнем, если он [Тал-Элмар] был гневен; и хоть это случалось редко и никогда не без великой причины, это была вещь [о которой следовало] помнить и опасаться. Те, кто видели этот огонь, называли его Огниво-Глаз [конечно, "flint" - это "кремень", но "кремень" как эпитет имеет в русском языке другое значение] и уважали его, любили ли они его или нет. Ибо Тал-Элмар мог показаться среди того смуглого крепкого народа худощавого сложения и с нехваткой в силе ног и шеи, которые они восхваляли, но человек, что сражался с ним, вскоре обнаруживал его сильным сверх догадок и внезапным, и быстрым, трудным, чтобы его схватить, и еще более трудным, чтобы от него ускользнуть.
Красивый голос он имел, который делал даже грубый язык того народа более сладким для слуха, но он говорил не слишком много; и он стоял часто в стороне, когда другие болтали, с видом на своем лице, что люди читают по праву как гордость, все же это была не гордость хозяина, но скорее гордость кого-то чужой расы, кого судьба бросила прочь среди подлого/неблагородного народа и там вынудила его служить. Ибо действительно Тал-Элмар трудился тяжко и на грубых работах, будучи только самым младшим сыном старика, кто имел мало богатства оставшегося, исключая его бороду и репутацию мудреца. Но странно сказать (в том городке), он служил своему отцу охотно и любил его, больше, чем все его братья вместе взятые, и больше, чем было обыкновением какого-либо из сыновей в той земле. Действительно, чаще всего от поведения его отца была видим блеск огнива в его глазах.
Ибо Тал-Элмар имел странное верование (откуда оно пришло, было удивительно), что со стариками должно обращаться доброжелательно и с учтивостью и позволять им доживать дни их жизни на таком досуге, как возможно.
- Если вы должны возражать им, - говорил он, - пусть это будет сделано с уважением; ибо они видели много годов, и много раз, может быть, они смело встречали злы, к которым мы приходим неопытными. И не жадничайте с их едой и местом для них, ибо они трудились дольше, чем вы, и только получают теперь, с запозданием, часть платы, что причитается им.
Такая явная глупость не имела никакого влияния на нравы его народа, но она была законом в его доме; и теперь было два года с тех пор, как кто-либо из его братьев не дерзал нарушить его. 2.
Хазад любил этого самого младшего сына нежно, в ответ на его любовь, все же еще более по другой причине, которую он хранил в своем сердце: что его лицо и его голос напоминали ему о другой [персоне], которой ему давно не хватало. Ибо Хазад также был самым младшим сыном своей матери, и она умерла в его детстве; и она была не из их народа. Такова была история, что он подслушал, не открыто говоримая, в самом деле, ибо она [история] не пользовалась доверием в доме: она [мать] пришла из чужого/странного народа, ненавистного и гордого, о котором был слух в западных землях, [что он] пришел с востока, говорилось. Красивые, высокие и огниво-глазые они были, с ярким оружием, сделанным демонами в огненных холмах. Медленно они продвигались к берегам Моря, гоня перед собой древних обитателей в землях.
Не без сопротивления. На восточных границах были войны, и коль скоро более старый народ был все еще многочислен, пришельцы терпели временами великие потери и были отбрасываемы назад. В самом деле мало было слышано о них в холмах Агара, далеко к западу, более чем [на протяжении] жизни человека, с той великой битвы, о которой песни все еще пелись. В долине Ишмалог она была сражаема, мудрые в предании говорили, и великая дружина Ужасного народа была [подстережена] засадой в узком месте и перебита грудами. И в тот день много пленников было взято; ибо это была не драка на границах или битва с авангардом: целый народ Ужасного Народа был в движении, со своими повозками и своим скотом, и своими женщинами.
Теперь Булдар, отец Хазада, был в войске северного короля 3, что шло на [военный] сбор Ишмалога, и он привез назад с войны, как добычу, рану, меч и женщину. И она была удачлива; ибо судьба пленников была короткой и жестокой, но Булдар взял ее себе в жены. Ибо она была прекрасна, и взглянув на нее, он не желал никакой женщины своего собственного народа. Он был человек богатства и власти в те дни и делал как он хотел, презирая презрение своих соседей. Но когда его жена, Элмар, выучила наконец достаточно из речи своей новой родни, она сказала Булдару в один из дней:
- Я имею много, за что благодарить тебя, господин; но не думай когда-либо получить мою любовь так. Ибо ты отнял меня силой от моего собственного народа и от того, кого я любила, и от ребенка, что я родила ему. По ним всегда я буду тосковать и горевать и не дам любви никому еще. Никогда снова не буду я рада, пока я держусь пленницей среди чужого народа, который я полагаю низменным и непривлекательным.
- Пусть будет так, - сказал Булдар. - Но не должно быть думано, что я отпущу тебя идти свободной. Ибо ты драгоценна в моих глазах. И обдумай хорошо: тщетно искать бежать от меня. Долог путь к остатку твоего народа, если кто-либо все еще жив; и ты не ушла бы далеко от холмов Агара, прежде чем ты встретила бы смерть или жизнь намного худшую, чем будет твоя в моем доме. Низменными и непривлекательными ты называешь нас. Истинно, может быть. Все же верно также, что твой народ жесток и беззаконен, и друзья демонов. Воры они. Ибо наши земли наши с древности, которые они хотели вырвать у нас своими горькими клинками. Белая кожа и яркие глаза не основание для таких деяний.
- Не основание? - сказала она. - Тогда равно не толстые ноги и широкие плечи. Или каким образом вы приобрели эти земли, которыми хвастаетесь? Разве нет, как я слышала, люди говорят, дикого народа в пещерах гор, кто когда-то скитался здесь свободно, прежде чем вы, смуглый народ, пришли сюда и охотились на них как на волков? Но я говорю не о правах, но о печали и любви. Если здесь я должна обитать, тогда обитать я должна как некто, чье тело в этом месте по твоей воле, но моя мысль далеко в другом месте. И эту месть я буду иметь: что пока мое тело содержится здесь в изгнании, удел всего этого народа будет ухудшаться и твой больше всего; но когда мое тело уйдет в чуждую землю и моя мысль будет свободна от него, тогда в твоем роду воспрянет некто, кто только мой. И с его воспряданием придет конец твоему народу и падение твоего короля.
После этого Элмар не говорила больше об этом предмете; и она была действительно женщиной немногих слов, пока ее жизнь длилась, исключая только [слова, обращенные] к ее детям. Им она говорила много, когда никого не было рядом, и она пела им много песен на странном/чужом прекрасном языке; но они не обращали на нее внимания или скоро забывали. Исключая одного Хазада, самого младшего; и хоть он был, как все ее дети, непохож на нее телом, он был ближе к ней сердцем. Песни и странный/чужой язык он тоже забыл, когда он вырос, но свою мать он никогда не забывал; и он взял жену поздно, ибо никакая женщина его народа не казалась желанной ему, который знал, какая красота в женщине может быть. 5
Не столь многие были его для сватовства, ибо, точно как Элмар сказала, народ Агара убывал с годами, что с плохой погодой и с морами, больше всех были Булдар и его сыновья испытываемы страданиями; и они стали бедными, и другие сородичи взяли их власть от них. Но Хазад не знал ничего о предвещании своей матери, и в память о ней любил Тал-Элмара и назвал его так при рождении.
И случилось утром весны, что когда его другие сыновья вышли работать, Хазад задержал Тал-Элмара около себя, и они вышли вместе и сидели на зеленой вершине холма над городком своего народа; и они смотрели на юг и запад, туда, где они могли видеть далеко вдали великую бухту Моря, что вдавалась в сушу, и она была мерцающа как серое стекло. И глаза Хазада были затуманены возрастом, но [глаза] Тал-Элмара были острыми, и он видел, как он думал, трех странных птиц на воде, белых в [лучах] солнца, и они дрейфовали с западным ветром к суше, и он удивлялся, что они сидели на море и не улетали.
- Я вижу трех странных птиц на воде, отец, - сказал он. - Они непохожи на каких-либо, что я видывал прежде.
- Остры могут быть твои глаза юности, мой сын, - сказал Хазад, - но птиц на воде ты не можешь видеть. В трех лигах прочь ближайшие берега Моря от [того места], где мы сидим. Солнце ослепляет тебя или какой-то сон [пребывает] на тебе.
- Нет, солнце позади меня, - сказал Тал-Элмар. - Я вижу то, что я вижу. И если не будь они птицы, то что они? Очень великими должны они быть, больше, чем Лебеди Горбелгода 6, о которых легенды рассказывают. И вот! я вижу теперь другую, что приходит позади, но менее ясно, ибо ее крылья черные.
Тогда Хазад был встревожен.
- Сон на тебе, как я говорил, мой сын, - ответил он, - но дурной сон. Разве жизнь здесь недостаточно трудна, что когда весна пришла и зима закончена наконец, ты должен выносить видение из черного прошлого?
- Ты забываешь, отец, - сказал Тал-Элмар, - что я твой самый младший сын, и в то время как ты учил многим преданиям тупые уши моих братьев, мне ты дал меньше из твоих запасов. Я не знаю ничего из того, что в твоем уме.
- Разве не знаешь? - сказал Хазад, стукнув себя по лбу, как он глядел в сторону Моря. - Да, может быть, много времени прошло с тех пор, как я говорил об этом; это только тень сна на задворках моей мысли. Три народа мы держим как врагов. Дикие люди гор и лесов; но этих только тем, кто блуждает один, нужно бояться. Ужасный Народ востока; но они все еще далеко, и они народ моей матери, хоть, я не сомневаюсь, они не почтили бы родства, если бы они пришли сюда со своими мечами. И Высокие/Высшие Люди Моря. Этих в самом деле мы можем бояться как Смерти. Ибо Смерть они почитают и убивают людей жестоко в честь Тьмы. Из Моря они приходили, и если они когда-либо имели какую-то землю свою собственную, прежде чем они пришли к западным берегам, мы не знаем, где она может быть. Черные истории приходят к нам с прибрежных земель, с севера и юга, где они теперь долгое время как основали свои темные крепости и свои гробницы. Но сюда они не приходили со времен моего отца и тогда только для того, чтобы совершать набег и ловить людей, и уходить. Теперь это была манера их прихода. Они приходили в лодках, но не таких, как некоторые из нашего народа используют, что живут вблизи великих рек или озер, для переправы или рыбной ловли. Больше, чем великие дома, корабли Го-хиллег, и они несут запасы людей и добра, и все же несомы ветрами; ибо Морские люди расправляют великие полотна как крылья, чтобы ловить воздухи, и привязывают их к шестам, высоким как деревья в лесу. Так они придут к берегу, где есть укрытие, или так близко, как смогут; и тогда они вышлют вперед меньшие лодки, нагруженные добром и странными вещами, равно красивыми и полезными, такими, каких наш народ жаждет. Их они будут продавать нам за малую цену или давать как дары, ложно изображая дружбу и жалость к нашей нужде; и они будут жить какое-то время и шпионить за землей и числом народа, и затем уйдут. И если они не вернутся, люди должны быть благодарными. Ибо если они придут снова, это будет в другом обличье. В более великом числе они придут тогда: два корабля или больше вместе, набитых людьми, а не добром, и всегда один из этих проклятых кораблей имеет черные крылья. Ибо это Корабль Тьмы, и в нем они уносят прочь злую добычу, пленников, упакованных как звери, прекраснейших женщин и детей или молодых мужчин, не имеющих порока [в смысле внешности, а не моральных качеств], и это их конец. Некоторые говорят, что они едятся на мясо; и другие - что они убиваемы с мучением на черных камнях в поклонение Тьме. И то, и другое может быть верно. Мерзкие крылья Морских людей не бывали видимы в этих водах много лет; но вспомнив тень страха в прошлом я воскликнул и восклицаю снова: "разве наша жизнь недостаточно тяжела без видения черного крыла на сияющем море?"
- Тяжела достаточно, в самом деле, - сказал Тал-Элмар, - все же не так тяжела, чтобы я хотел оставить ее уже. Идем! Если то, что ты рассказываешь, чистая правда, мы должны бежать в городок и предупредить людей, и приготовиться для бегства или для обороны.
- Я иду, - сказал Хазад. - Но не будь удивлен, если люди будут смеяться надо мной как над слабоумным. Они верят мало тому, что не случалось в их собственные дни. И будь осторожен, дорогой сын! Я в малой опасности, исключая умереть с голоду в городке, пустом от всех, кроме безумных и старых. Но тебя Темный Корабль заберет среди первых. Не выдвигай себя вперед в каком-либо безрассудном намерении битвы.
- Мы увидим, - ответил Тал-Элмар. - Но ты моя главная забота в этом городке, где я имею и даю мало любви. Я уйду добровольно от [того, чтобы быть] рядом с тобой. Все же это городок моего народа и наш дом, и те, кто может, обязаны защищать его, я полагаю.
Так Хазад и его сын сошли вниз по склону холма, и был полдень; и в городке было немного народу, только старые карги и дети, ибо все трудоспособные были вовне в полях, занятые тяжелым трудом весны. Дозорных не было, ибо Холмы Агара были далеко от враждебных границ, где власть Четвертого короля 7 кончалась. Городской голова сидел у двери своего дома на солнце, дремля или бездельно наблюдая за маленькими птицами, что собирали отбросы еды с сухой утоптанной грязи открытого места в середине домов.
- Приветствую! Голова Агара! - сказал Хазад и низко поклонился; но голова, толстый мужчина с глазами, как у ящерицы, моргнул на него и не вернул его приветствие [не ответил на приветствие, по-русски говоря].
- Сиди, приветствую, голова! И долго пусть сидишь ты так! - сказал Тал-Элмар, и была вспышка его взоре. - Мы не должны нарушать твою мысль или твой сон, но есть вести, которым, может быть, тебе следует уделить внимание. Дозорных не держится, но нам случилось быть на вершине холма, и мы видели море вдалеке, и там - птиц дурного предзнаменования на воде.
- Корабли Го-хиллег, - сказал Хазад, - с великими ветряными полотнами. Три белых - и один черный.
Голова зевнул.
- Что до тебя, туманноглазый деревенщина ["carl" - это даже не устаревшее, а вообще ископаемое слово, которого даже Мерриам-Вебстер не знает, когда-то в древнегерманские времена обозначавшее прослойку свободных людей между благородными-ярлами и рабами-траллами. Потом в английском через "ceorl" оно превратилось в "churl", то есть крестьянин, деревенщина], - сказал он, - ты не мог бы отличить само море от облака. А что до этого бездельного парня, что знает он о лодках или ветряных полотнах, или обо всем остальном, исключая как из твоих сумасшедших поучений? Иди к бродячим трещоткам со своими бабкиными сказками о Го-хиллег и не беспокой меня с такой глупостью. Я имею другие материи, более весомые, чтобы обдумывать.
Хазад подавил свой гнев, ибо голова был могуществен и не любил его; но гнев Тал-Элмара был холоден.
- Мысли кого-то столь великого должны нуждаться быть весомыми, - сказал он тихо, - все же я не знаю, какая мысль большего веса могла нарушить его покой, чем забота о его собственной туше. Он будет головой без народа или мешком костей на склоне холма, если он насмехается над мудростью Хазада, сына Булдара. Затуманенные глаза могут видеть больше, чем те, что прикрыты [веками] сна.
Толстое лицо головы Могру потемнело, и его глаза были налиты кровью от ярости. Он ненавидел Тал-Элмара, все же никогда прежде юноша не давал ему повода, исключая, что он не выказывал страха в его присутствии. Теперь он должен заплатить на это и свою новоявленную наглость. Могру хлопнул в ладоши, но точно когда он делал так, он вспомнил, что не было никого в пределах вызова [в смысле, кого сейчас можно было дозваться], кто дерзнул бы схватиться с юношей, нет, ни троим вместе; и в то же самое время он уловил вспышку во взоре Тал-Элмара. Он побледнел, и слова, которые он собирался произнести: "Рабский сын и твое отродье" замерли на его губах.
- Хазад уБулдар, Тал-Элмар уХазад этого городка, не говорите так с головой вашего народа, - сказал он. - Дозор установлен, хоть те, кто не имеет управление городком в руках, могут этого не знать. Я бы подождал, пока я не имел бы слова от дозорных, которым я доверяю, что что-то предвещающее дурное было видено. Но если вы беспокоитесь, тогда идите призовите людей с полей.
Тал-Элмар наблюдал за ним пристально, как тот говорил, и он прочитал его мысль ясно. "Теперь я должен надеяться, что мой отец не ошибается, - сказал он в своем сердце, - ибо меньшую опасность битва принесет мне, чем ненависть Могру с этого дня и дальше. Дозор! Да, но только шпионить за уходами и приходами горожан. И в миг, [когда] я выйду в поле, гонец отправится, чтобы вызвать его слуг и носителей дубинок. Дурной оборот сделал я моему отцу в этот час. Что ж! Тот, кто начинает с мотыгой, должен владеть ею до конца рядка". Он говорил поэтому все еще в гневе и насмешке.
- Иди к трещоткам сам, - сказал он, - ибо ты имеешь обыкновение использовать этот пронырливый народ и обращаешь внимание на их истории, когда они подходят тебе. Но над моим отцом ты не будешь насмехаться, пока я стою рядом. Может быть хорошо, что мы в опасности. Поэтому ты пойдешь сейчас с нами на вершину холма и посмотришь своими собственными глазами. И если ты увидишь там нечто, что обосновывало бы это, ты призовешь людей к Холму Обсуждений. Я буду твоим посланником.
И Могру также сквозь щелочки своих век наблюдал за лицом Тал-Элмара, как тот говорил, и догадывался, что он не будет ни в какой опасности насилия, если он уступит на этот раз. Но его сердце было наполнено ядом; и раздражало его также немало трудиться подниматься на холм. Медленно он поднялся.
- Я приду, - сказал он. - Но если мое время и труд будут впустую, я не прощу этого. Помоги моим шагам, молодой человек; ибо мои слуги в поле.
И он взял руку Тал-Элмара и оперся тяжело на него.
- Мой отец старше, - сказал Тал-Элмар, - и путь только короткий. Пусть голова ведет, и мы будем следовать. Вот твой посох!
И он высвободился от хватки Могру и дал ему его посох, который стоял у двери его дома; и взяв руку своего отца, он ждал, пока голова выступит. Косым и черным был взгляд ящеричного глаза, но блеск глаза Тал-Элмара, что он [взгляд] поймал, жалил как стрекало. Много [прошло] с тех пор, как толстые ноги Могру создавали такую скорость от дома до ворот; и еще дольше с тех пор, как они поднимали его брюхо вверх по скользкому дерну холма за пределы ограды. Он отдувался и пыхтел как старый пес, когда они пришли на вершину.
Тогда снова Тал-Элмар посмотрел вовне; но высокое и далекое море было теперь пустым, и он стоял молча. Могру вытер пот со своих глаз и последовал за его взглядом.
- По какой причине, я спрашиваю, принудили вы голову городка из его дома и привели его сюда? - прорычал он. - Море лежит, где оно лежало, и пустое. Что вы имеете в виду?
- Имей терпение и посмотри ближе, - сказал Тал-Элмар.
Прочь к западу возвышенные земли ["нагорье" - это слишком громко в данном случае] перекрывали вид на все, кроме отдаленного моря; но, поднимаясь к обширной макушке Золотого Холма, они обрывались внезапно, и в глубоком ущелье проблеск мог быть виден большого узкого залива и вод вблизи его северного берега.
- Время прошло с тех пор, как мы были здесь прежде, и ветер сильный, - сказал Тал-Элмар. - Они подошли ближе, - показал он. - Там ты увидишь их крылья или ветряные полотна, называй их как ты хочешь. Но каков будет твой совет? И не было ли это предметом, который голова должен видеть своими собственными глазами?
Могру уставился, и он пыхтел, теперь от страха так же, как от труда ходьбы в гору, ибо как бы ни бахвалился, он слышал много темных историй о Го-хиллег от старых женщин в своей юности. Но его сердце было коварно и черно от гнева. Искоса он посмотрел сперва на Хазада и затем на его сына: и он облизал губы, но он не позволил своей улыбке быть видимой.
- Ты умолял быть моим посланником, - сказал он, - и таким ты будешь. Иди теперь быстро и призови людей к Холму Обсуждений! Но это не окончит твоего поручения, - добавил он, как Тал-Элмар приготовился бежать. - Прямо от полей ты пойдешь со всей скоростью на Берег. Ибо там корабли, если корабли они, остановятся и высадят людей на берег. Вести ты должен добыть там и вышпионить хорошо, что в действии [в смысле, что происходит]. Не приходи обратно совсем, если только не с новостями, которые помогут нашим советам. Иди и не щади себя! Я приказываю тебе. Время опасности для городка.
Хазад, казалось, собирался говорить в возражение; н

[Krakodil]

Катастрофа на Полях Гладдена

Оригинал тут: https://ardgalen.ru/forum/index.php?topic=3.msg145209#msg145209

После падения Саурона Исилдур, сын и наследник Элендила, вернулся в Гондор. Там он принял Элендилмир 1 как король Арнора и провозгласил свою суверенную власть над всеми дунэдайн на севере и юге; ибо он был человек великой гордости и энергии. Он оставался год в Гондоре, восстанавливая его порядок и определяя его границы 2; но бо́льшая часть армии Арнора вернулась в Эриадор нуменорской дорогой от Бродов Изена до Форноста. 
Это было долгое путешествие, но единственный другой путь, на запад и затем на север к перекрестку дорог в Арноре, и затем на восток в Имладрис, был намного дольше 6. Такой же быстрый, может быть, для конных людей, но он не имел лошадей, пригодных для верховой езды 7; безопаснее, может быть, в прежние дни, но Саурон был побежден, и народ долин был его [Исилдура] союзниками в победе. Он не имел страха, исключая погоды и усталости, но сих люди должны выносить, кого нужда посылает далеко вовне в Средиземье 8.
Когда он наконец почувствовал свободу вернуться в свое собственное королевство, он был в спешке, и он желал идти сперва в Имладрис; ибо он оставил свою жену и самого младшего сына там 3, и он имел сверх того настоятельную нужду в совете Элронда. Он поэтому решил проложить свой путь на север от Осгилиата вверх по долинам Андуина к Кирит Форн эн Андрат, высоко взбирающемуся перевалу Севера, что вел вниз к Имладрису 4. Он знал землю хорошо, ибо он путешествовал там часто прежде Войны Союза и шел походом тем путем на войну с людьми восточного Арнора в отряде Элронда 5.
Так это было, как рассказывается в легендах более поздних дней, что второй год Третьей Эпохи был убывающим, когда Исилдур выступил из Осгилиата в начале Иваннета 9, рассчитывая достичь Имладриса за сорок дней, к середине Нарбелета, прежде чем зима приблизится к Северу. У Восточных ворот Моста ярким утром Менельдил 10 попрощался с ним. «Иди теперь с хорошей скоростью и пусть солнце твоего отправления не прекращает сиять на твою дорогу!»
С Исилдуром пошли его трое сыновей, Элендур, Аратан и Кирион 11, и его Гвардия из двух сотен рыцарей и солдат, суровых людей Арнора, и закаленных войной. Об их путешествии ничего не рассказывается, пока они не прошли через Дагорлад и далее на север в обширные и пустые земли южнее Зеленого Леса Великого. На двадцатый день, как они пришли в пределы далекого вида леса, венчающего возвышенности перед ними отдаленным отблеском красного и золота, небо стало пасмурным, и темный ветер нагнал [их] с моря Рун, нагруженный дождем. Дождь длился четыре дня; так что когда они пришли ко входу в долины, между Лориэном и Амон Ланк 12, Исилдур повернул прочь от Андуина, вздувшегося быстрой водой, и шел вверх по крутым склонам на его восточной стороне, чтобы достичь древних троп лесных эльфов, что проходили вблизи кромок Леса.
Так это случилось, что поздно во второй половине дня тридцатого дня их путешествия они были минующими северные границы полей Гладдена 13, идя походом по тропе, что вела к Трандуилову королевству 14, каким оно тогда было. Ясный день убывал; над отдаленными горами облака собирались, окрашенные в красный туманным солнцем, по мере того как оно опускалось к ним; глубины долины были уже в серой тени. Дунэдайн пели, ибо их дневной переход был близок к концу, и три четверти долгой дороги к Имладрису были позади них. Справа от них Лес маячил над ними на вершине крутых склонов, сбегающих вниз к их тропе, ниже которой спуск на дно долины был более пологим.
Внезапно, когда солнце погрузилось в облако, они услышали отвратительные крики орков и увидели их проистекающими из Леса и движущимися вниз по склонам, вопящими их военные кличи 15. В тусклом свете их число могло только быть угадываемо, но дунэдайн были явно во много раз, даже до десяти раз, превзойдены численностью. Исилдур приказал, чтобы тангайл 16 был выстроен, стена щитов из двух сомкнутых рядов, что могли были загнуты назад на каждом конце, если обойдены с флангов, пока при нужде она [стена] не становилась замкнутым кольцом. Если бы земля была плоской или склон [был] в его пользу, он бы сформировал свой отряд в дирнайт 16 и атаковал бы орков, надеясь великой силой дунэдайн и их оружием прорубить путь сквозь них и рассеять их в смятении; но это не могло теперь быть сделано. Тень предвещания пала на его сердце.
- Месть Саурона продолжает жить, хоть он может быть мертвым, - сказал он Элендуру, кто стоял рядом с ним. – Здесь коварство и замысел! Мы не имеем надежды на помощь: Мория и Лориэн теперь далеко позади, и Трандуил в четырехдневном переходе впереди.
- И мы несем грузы достоинства сверх пределов всякого счета, - сказал Элендур, ибо он был в доверии своего отца.
Орки были теперь близко. Исилдур повернулся к своему оруженосцу:
- Охтар 17, - сказал он, - я даю это теперь на твое хранение. – И он вручил ему великие ножны и обломки Нарсила, меча Элендила. – Береги его от захвата любыми средствами, что ты можешь найти, и любой ценой; даже ценой бытия считаемым трусом, кто бросил меня. Возьми своего спутника с собой и беги! Иди! Я приказываю тебе!
Тогда Охтар преклонил колени и поцеловал его руку, и двое молодых людей побежали вниз в темную долину 18.
Если остроглазые орки заметили их побег, они не обратили внимания. Они остановились на короткое время, приготовляя свое нападение. Сперва они выпустили лететь град стрел, и затем внезапно с великим криком они сделали, как Исилдур сделал бы, и бросили великую массу своих главных воинов вниз по последнему склону против дунэдайн, ожидая разрушить их стену щитов. Но она стояла твердо. Стрелы были бесполезны против нуменорского доспеха. Великие люди возвышались над самыми высокими орками, и их мечи и копья намного превосходили оружие их врагов. Натиск дрогнул, нарушился и отступил, оставив защитников мало поврежденными, не содрогнувшимися, за грудами павших орков.
Показалось Исилдуру, что враг был отступающим к Лесу. Он посмотрел назад. Красный край солнца проблеснул из облаков, как оно опускалось за горы; ночь вскоре должна была наступить. Он отдал приказы возобновить марш сразу, но склонить свой курс вниз к более низкой и ровной местности, где орки имели бы меньше преимущества 19. Может быть, он верил, что после их дорогостоящей отбитой атаки они уступят, хоть их разведчики могли следовать за ним в течение ночи и наблюдать за его лагерем. Это была манера орков, которые были очень часто обескуражены, когда их добыча могла повернуться и укусить.
Но он ошибался. В нападении была не только хитрость/коварство, но жестокая и беспощадная ненависть. Орки Гор были решительны/упорны и командуемы мрачными слугами Барад-Дура, высланными задолго прежде наблюдать за перевалами 20, и, хоть это было неизвестно им, Кольцо, срезанное с его черной руки двумя годами прежде, было все еще обременено сауроновой злой волей и взывало ко всем его слугам за их помощью. Дунэдайн ушли едва ли за милю, когда орки двинулись снова. На этот раз они не атаковали, но использовали все свои силы. Они спускались широким фронтом, который изгибался полумесяцем и вскоре сомкнулся сплошным кольцом вокруг дунэдайн. Они были молчаливыми теперь и держались на расстоянии вне досягаемости страшных стальных луков Нуменора 21, хоть свет быстро угасал, и Исилдур имел слишком мало лучников для своей нужды 22. Он остановился.
Была пауза, хоть самые остроглазые среди дунэдайн говорили, что орки продвигаются внутрь, украдкой, шаг за шагом. Элендур пошел к своему отцу, кто стоял мрачный и одинокий, как если бы затерявшийся в мыслях [погруженный в них, в смысле].
- Атаринья, - сказал он, - что насчет силы/власти, которая устрашила бы этих мерзких тварей и приказала им повиноваться тебе? Разве она бесполезна?
- Увы, нет, сенья. Я не могу использовать его. Я боюсь боли прикосновения к нему 23. И я еще не нашел силы склонить его к моей воле. Оно нуждается в ком-то более великом, чем, я теперь знаю, есть я. Моя гордость пала. Оно должно отправиться к Хранителям Трех.
В этот момент раздался внезапный звук рогов, и орки приближались со всех сторон, бросаясь против дунэдайн с безрассудной свирепостью. Ночь пришла, и надежда угасла. Люди падали; ибо некоторые из более крупных орков подпрыгивали, двое за раз и, мертвые или живые, своим весом валили дунадана, так что другие сильные когти могли выволочь его наружу и убить его. Орки могли платить пять к одному в этом обмене, но это было слишком дешево. Кирион был убит таким образом, и Аратан смертельно ранен в попытке спасти его.
Элендур, еще не поврежденный, искал Исилдура. Он собирал людей на восточной стороне, где нападение было самым тяжелым, ибо орки все еще боялись Элендилмира, что он носил на своем лбу, и избегали его. Элендур тронул его за плечо, и он обернулся яростно, думая, что орк подкрался сзади.
- Мой король, - сказал Элендур, - Кирион мертв, и Аратан умирает. Твой последний советник должен советовать, нет, приказывать тебе, как ты приказал Охтару. Иди! Возьми свою ношу и любой ценой принеси ее Хранителям, даже ценой оставления своих людей и меня!
- Сын короля, - сказал Исилдур, - я знал, что я должен делать так; но я боялся боли/мучения. Равно не мог я идти без твоего позволения. Прости меня и мою гордость, что привели тебя к этой судьбе/року 24.
Элендур поцеловал его.
- Иди! Иди теперь! - сказал он.
Исилдур повернулся на запад и, сняв Кольцо, что свисало в кошельке с тонкой цепочки вокруг его шеи, он поместил его на свой палец с криком боли/мучения и не был никогда виден снова каким-либо глазом в Средиземье. Но Элендилмир Запада не мог быть погашен, и внезапно он вспыхнул красным и гневным, как горящая звезда. Люди и орки расступились в страхе; и Исилдур, натянув капюшон на голову, исчез в ночи 25.
О том, что случилось с дунэдайн только это было позже известно: невдолге все они лежали мертвыми, исключая одного, молодого оруженосца, оглушенного и погребенного под павшими людьми. Так погиб Элендур, который впоследствии должен был быть королем, и, как все предсказывали, кто знал его, в своей силе и мудрости, и в своем величии без гордыни, один из величайших, прекраснейших из семени Элендила, больше всего похожий на своего деда 26.
Теперь об Исилдуре рассказывается, что он был в великой муке и страдании сердца, но сперва он бежал как олень [«stag» - олень-самец] от охотничьих собак, пока он не пришел на дно долины. Там он остановился, чтобы убедиться, что он не преследуем; ибо орки могли выслеживать беглеца в темноте по запаху и не нуждались в глазах. Затем он продолжил идти более осторожно, ибо обширные плоские местности простирались во мрак перед ним, пересеченные и лишенные путей, со многими ловушками для странствующих ног.
Так это было, что он пришел наконец к берегам Андуина в середине ночи, и он был усталым; ибо он совершил путешествие, что дунэдайн на такой местности могли сделать не быстрее, идя без остановок и днем 27. Река бурлила темная и быстрая перед ним. Он стоял какое-то время, одинокий и в отчаянии. Затем в спешке он сбросил весь свой доспех и оружие, исключая короткий меч на поясе 28, и бросился в воду. Он был человеком силы и выносливости, что немногие даже из дунэдайн той эпохи могли сравняться, но он имел мало надежды достичь другого берега. Прежде чем он ушел далеко, он был принужден повернуть почти на север против течения; и сражаясь, как мог, он был постоянно увлекаем вниз к зарослям Полей Гладдена. Они были ближе, чем он думал 29, и именно тогда, когда он почувствовал, что течение ослабело, и почти преодолел его поперек, он нашел себя пробивающимся среди великих тростников и цепляющиеся водные растения. Затем внезапно он узнал, что Кольцо пропало. Случайностью или случайностью хорошо использованной оно покинуло его руку и ушло, где он не мог никогда надеяться найти его снова. Поначалу столь ошеломляющим было его чувство потери, что он не сопротивлялся больше и погрузился бы и утонул. Но быстро, как оно пришло, настроение прошло. Боль покинула его. Великая ноша была взята прочь. Его ноги почувствовали речное дно, и поднявшись из грязи, он побрел сквозь тростники к болотистому островку близко к западному берегу. Там он поднялся из воды: только смертный человек, малое создание, потерянное и покинутое в глуши Средиземья. Но видящим ночью оркам, что таились там в дозоре, он неясно вырисовывался больше, чудовищной тенью страха, с пронзительным глазом, как звезда. Они выпустили свои отравленные стрелы в нее и бежали.
Напрасно, ибо Исилдур, безоружный, был пронзен в сердце и горло, и без крика он упал обратно в воду. Никакого следа его тела не было когда-либо найдено эльфами или людьми. Так ушла первая жертва злобы лишенного хозяина Кольца: Исилдур, второй король всех дунэдайн, повелитель Арнора и Гондора, и в ту эпоху Мира последний.

Источники легенды о смерти Исилдура

Были очевидцы этого события. Охтар и его спутник спаслись, неся с собой обломки Нарсила. Рассказ упоминает молодого человека, кто пережил резню: он был оруженосец Элендура именем Эстельмо и был одним из последних павших, но был оглушен дубинкой и не убит, и был найден живым под телом Элендура. Он слышал слова Исилдура и Элендура при их расставании. Были спасатели, кто пришел на место происшествия слишком поздно, но вовремя, чтобы потревожить орков и предотвратить их увечье тел: ибо были некие Лесные люди, кто передал новости Трандуилу со скороходами, и также сами собрали силу устроить засаду оркам – о чем те пронюхали и рассеялись, ибо хоть победоносные, их потери были велики, и почти все великие орки пали: они не предпринимали никаких таких атак снова долгие годы после этого.
История о последних часах Исилдура и его смерти была основана на догадках: но вполне обоснованных. Легенда в своей полной форме не была составлена до царствования Элессара в Четвертую Эпоху, когда другое свидетельство было обнаружено. Вплоть до того было известно, во-первых, что Исилдур имел Кольцо и бежал к Реке; во-вторых, что его кольчуга, шлем, щит и великий меч (но ничего еще) были найдены на берегу недалеко выше Полей Гладдена; в-третьих, что орки оставили дозорных на западном берегу, вооруженных луками, чтобы перехватывать любого, кто мог избежать битвы и бежать к Реке (ибо следы их лагерей были найдены, один близко к границам Полей Гладдена); и в-четвертых, что Исилдур и Кольцо, по отдельности или вместе, должны были быть потеряны в Реке, ибо если Исилдур достиг бы западного берега, нося Кольцо, он бы ускользнул от дозора, и столь стойкий человек великой выносливости не мог потерпеть неудачу в том, чтобы прийти потом в Лориэн или Морию, прежде чем пойти на дно. Хоть это было долгое путешествие, каждый из дунэдайн нес в запечатанном кошеле на своем поясе маленький фиал ликера и облатки дорожного хлеба, что мог поддерживать жизнь в нем много дней – не в самом деле мирувор 30 или лембас эльфов, но наподобие их, ибо медицина и другие искусства Нуменора были могучими/сильнодействующими и еще не забытыми. Никакого пояса или кошеля не было среди снаряжения, сброшенного Исилдуром.
Вдолге после, как Третья эпоха Эльфийского мира убывала и Война Кольца приближалась, было раскрыто Совету Элронда, что Кольцо было найдено, затонувшее вблизи окраины Полей Гладдена и близко к западному берегу; хоть никакого следа тела Исилдура не было когда-либо обнаружено. Они были также тогда осведомлены, что Саруман тайно искал в той же области; но хоть он не нашел Кольца (которое задолго до того было унесено), они еще не знали, что еще он мог обнаружить.
Но король Элессар, когда он был коронован в Гондоре, начал переобустраивать свое королевство, и одной из его первых задач было восстановление Ортханка, где он предполагал установить снова палантир, полученный обратно от Сарумана. Тогда все секреты башни были обысканы/исследованы. Много ценных вещей было найдено, драгоценных камней и наследных реликвий Эорла, стащенных из Эдораса содействием Змееуста во время упадка короля Теодена, и других таких вещей, более древних и прекрасных, из курганов и гробниц вдаль и вширь. Саруман в своей деградации стал не драконом, а галкой. Наконец за скрытой дверью, которую они не могли бы найти или открыть, не имей Элессар помощи Гимли гнома, стальной шкаф был открыт. Может быть, он был предназначен, чтобы получить Кольцо; но он был почти пуст. В шкатулке на высокой полке две вещи были положены. Одна была маленькая золотая коробка, прикрепленная к тонкой цепи; она была пуста и не носила ни буквы, ни знака, но, вне всяких сомнений, она когда-то носила Кольцо вокруг шеи Исилдура. Рядом с ней лежало сокровище сверх цены, долго оплакиваемое как потерянное навсегда: сам Элендилмир, белая звезда эльфийского кристалла на ленте из митрила 31, который наследовался от Сильмариэн до Элендила и был взят им как знак королевской власти в Северном королевстве 32. Каждый король и предводители, что следовали за ними в Арноре, передавали Элендилмир вплоть до самого Элессара; но, хоть это был драгоценный камень великой красоты, сделанный эльфийскими кузнецами в Имладрисе для Валандила, сына Исилдура, он не имел ни древности, ни могущества того, который был потерян, когда Исилдур бежал в темноту и больше не вернулся.
Элессар взял его с почтением, и когда он вернулся на север и принял опять полностью царствование Арнора, Арвен повязала его [камень] на его лоб, и люди молчали в удивлении, видя его блеск. Но Элессар снова не поставил под угрозу его и носил его только в праздничные дни в Северном королевстве. В других случаях когда [был] в королевском одеянии, он носил Элендилмир, который был им унаследован. «И это тоже вещь почитания, - говорил он, - и выше моего достоинства; сорок голов носили его прежде» 33.
Когда люди исследовали эту тайную сокровищницу более внимательно, они были встревожены. Ибо казалось им, что эти вещи и определенно Элендилмир не могли быть найдены, если бы они не были на теле Исилдура, когда он утонул; но если бы это было в глубокой воде сильного течения, они со временем были бы смыты далеко прочь. Поэтому Исилдур должен был упасть не в глубокий поток, но на мелководье, не более чем по плечо глубиной. Почему тогда, хоть прошла Эпоха, не было следов его костей? Нашел ли их Саруман и насмеялся над ними - сжег их с бесчестьем в одной из своих печей? Если это было так, это был позорное деяние; но не его худшее.

Примечания

1. Элендилмир назван в сноске к Приложению А (I, iii) к «Властелину колец»: короли Арнора не носили короны, «но носили единственный белый самоцвет, Элендилмир, Звезду Элендила, прикрепленную на их лбах серебряной лентой». Это примечание дает ссылки на другие упоминания Звезды Элендила в ходе повествования. Были фактически не один, а два самоцвета такого названия; см. стр. 359.

2. Как это соотносится в «Истории Кириона и Эорла», тянущейся из более старых историй, теперь по большей части утраченных, для ее описания событий, что привели к Клятве Эорла и союза Гондора с рохиррим [Примечание автора.] - См. стр. 398.

3. Самым младшим сыном Исилдура был Валандил, третий король Арнора: см. «О Кольцах Власти» в Сильмариллионе, стр. 295-6.  В Приложении А (I, ii) к «Властелину колец» указано, что он родился в Имладрисе.

4. Этот перевал назван только здесь эльфийским названием. В Ривенделле долгое время спустя Гимли гном упоминал его как Высокий Перевал: «Если бы не беорнинги, переход из Дейла в Ривенделл давным-давно стал бы невозможным. Они доблестные люди и держат открытым Высокий Перевал и брод Каррока» (Братство Кольца II I.) Это было на этом перевале, что Торин Дубощит и его отряд были захвачены орками («Хоббит», глава 4). Андрат, без сомнения, означает «долгий подъем»: см. стр. 330, примечание 16.

5 Ср. «О Кольцах Власти» в Сильмариллион, стр. 295: '[Исилдур] шел походом на север из Гондора тем путем, что Элендил пришел».

6. Триста лиг и более [т. е. по маршруту, который Исилдур намеревался взять], и по большей части без проложенных дорог; в те дни только нуменорские дороги были великими дорогами, соединяющими Гондор и Арнор через Каленардхон, затем на север через Гватло у Тарбада и так наконец до Форноста; и Восточно-Западная дорога от Серых Гаваней до Имладриса. Эти дороги пересекались в точке [Бри] к западу от Амон Сула (Заверти), по нуменорским дорожным меркам в трехстах девяноста двух лигах от Осгилиата, и затем на восток до Имладриса сто и шестнадцать: пятьсот восемь лиг всего. [Примечание автора.] – См. Приложение о нуменорских мерах длины, стр. 369.

7. Нуменорцы на своей собственной земле владели лошадьми, которых они уважали [см. «Описание Нуменора», стр. 218-19]. Но они не использовали их в войне; ибо все их войны проходили за морем. Также они были великого роста и силы, и их полностью экипированные солдаты были привычны носить тяжелые доспехи и оружие. В своих поселениях на берегах Средиземья они обзаводились и разводили лошадей, но использовали их мало для верховой езды, исключая в спорте и досуге. На войне они были используемы только курьерами и отрядами легковооруженных лучников (часто не нуменорской расы). В Войне Союза такие лошади, каких они использовали, понесли большие потери, и немногие были доступны в Осгилиате. [Примечание автора.]

8. Они нуждались в некотором багаже и провизии в бездомной стране; ибо они не ожидали найти какие-либо жилища эльфов или людей, пока они не достигнут трандуилова королевства, почти в конце своего путешествия. На марше каждый человек нес с собой провизию на два дня (иную, нежели «кошель необходимости», упоминаемый в тексте  [стр. 358]); остальное и другой багаж был везом маленькими крепкими лошадьми породы, говорилось, что сперва была найдена, дикая и свободная, в обширных равнинах южнее и восточнее Зеленого Леса. Они были приручены; но хоть они могли везти тяжелые ноши (пешим шагом), они не позволяли какому-либо человеку ехать на них верхом. Таковых они имели только десять.  [Примечание автора.]

9. Пятого Йаванниэ, согласно нуменорскому «Королевскому Летоисчислению», все еще сохранявшемуся с малыми изменениями в Шире календарю. Йаванниэ (Иваннет), таким образом, соответствовал Халимату, нашему сентябрю; и Нарбелет нашему октябрю. Сорока дней (до 15 Нарбелета) было достаточно, если все шло хорошо. Путешествие было, возможно, по меньшей мере триста восемь лиг, как походом; но солдаты дунэдайн, высокие люди великой силы и выносливости, были привычны двигаться полностью вооруженными по восемь лиг в день «с легкостью: когда они проходили в восемь коротких передышек по лиге с короткими перерывами в конце каждой лиги («лар», синдаринское «даур», первоначально означавшее остановку или паузу) и одним часом около полудня. Это создавало «марш/переход» около десяти с половиной часов, в которые они шли восемь часов. Этот шаг они могли поддерживать в течение долгих периодов с достаточным обеспечением. В спешке они могли двигаться намного быстрее, по двенадцать лиг в день (или в великой нужде больше), но более короткими периодами. К дате катастрофы на широте Имладриса (к которому они приближались) на открытой местности было по меньшей мере одиннадцать часов дневного света, но в середине зимы меньше, чем восемь. Долгие путешествия не были, однако, предпринимаемы на севере между началом Хитуи (Хисимэ, ноябрь) и концом Нинуи (Ненимэ, февраль) во время мира. [Примечание автора.] – Подробное сообщение о календарях, используемых в Средиземье, дан в Приложении D к «Властелину колец».

10. Менельдил был племянником Исилдура, сына младшего брата Исилдура Анариона, убитого при осаде Барад-Дура. Исилдур установил Менельдила королем Гондора. Он был человеком вежества, но дальновидным, и он не раскрывал своих мыслей. Он был фактически очень доволен уходом Исилдура и его сыновей и надеялся, что дела на Севере сохранят их надолго занятыми. [Примечание автора.] – Утверждается в неопубликованных анналах касаемо наследников Элендила, что Менельдил был четвертым ребенком Анариона, что он родился в 3318 г. Второй эпохи и что он был последним человеком, родившимся в Нуменоре. Примечание только что процитированное – единственное упоминание о его характере.

11. Все трое сражались в Войне Союза, но Аратан и Кирион не были во вторжении в Мордор и осаде Барад-Дура, поскольку Исилдур послал их укрепить силой свою крепость Минас Итиль, чтобы Саурон не сбежал от Гил-Галада и Элендила и не искал прокладывать путь силой через Кирит Дуат (позже названный Кирит Унгол) и отомстить дунэдайн прежде чем он будет побежден. Элендур, наследник Исилдура и дорогой ему, сопровождал своего отца на протяжении всей войны (исключая последний вызов на Ородруине), и он был в полном доверии Исилдура. [Примечание автора.] – Утверждается в анналах, упомянутых в последнем примечании, что старший сын Исилдура родился в Нуменоре в 3299 г. Второй эпохи (сам Исилдур родился в 3209 г.).

12. Амон Ланк, «Голый холм», был самой высокой точкой нагорья в юго-западном углу Зеленого Леса и был так назван потому, что никакого дерева не росло на его. В более поздние дни это был Дол Гулдур, первая твердыня Саурона после его пробуждения. [Примечание автора.]

13. Поля Гладдена (Лоэг Нинглорон). В Древние Дни, когда лесные эльфы впервые поселились там, они [поля] были озером, образовавшимся в глубокой впадине, в которую Андуин вливался с севера по быстрейшей части своего течения, длинном спуске примерно в семьдесят миль, и там смешивался с потоком реки Гладден (Сир Нинглор), спешащей с Гор. Озеро было шире к западу от Андуина, ибо восточная части долины была круче; но на востоке оно простиралось до подножия длинных склонов, спускающихся от Леса (тогда все еще облесенных), его [заросшие] тростником границы были отмечены более пологим склоном сразу ниже тропы, которой следовал Исилдур. Озеро стало великим болотом, через которое река скиталась во множестве островков и обширных куртин тростников и камышей, и полчищ желтых ирисов, что вырастали выше человека и дали свое имя всей области и реке с Гор, вокруг чьего нижнего течения они росли наиболее густо. Но болото отступило к востоку и от подножия нижних склонов были теперь обширные плоские [земли], поросшие травой и мелкими камышами, по которым люди могли ходить. [Примечание автора.]

14. Задолго прежде Войны Союза Орофер, король лесных эльфов к востоку от Андуина, будучи встревожен слухами о растущей силе/власти Саурона, оставил свои древние жилища вокруг Амон Ланк, через реку от своих сородичей в Лориэне. Три раза он передвигался на север, и в конце Второй Эпохи он жил в западных долинах Эмир Дуира, и его многочисленный народ жил и скитался в лесах и долинах на запад вплоть до Андуина, к северу от древней гномьей дороги (Мен-и-Наугрим). Он присоединился к Союзу, но был убит в нападении на Врата Мордора. Трандуил, его сын, вернулся с остатками армии лесных эльфов в год прежде похода Исилдура.
Эмир Дуир (Темные горы) были группой высоких холмов на северо-востоке Леса, так названные потому, что плотные еловые леса росли на их склонах; но они еще не были злого названия. В более поздние дни, когда тень Саурона распространилась через Зеленый Лес Великий и изменила его название с Эрин Гален на Таур-ну-Фуин (переводимое Мирквуд), Эмин Дуир стали логовищем множества его самых злых созданий и были названы Эмин-ну-Фуин, Горы Мирквуда. [Примечание автора.] - Об Орофере см. Приложение В к «Истории Галадриэли и Келеборна»; в одном из отрывков, процитированных там, отступление Орофера на север в пределах Зеленого Леса описывается его желанием уйти из пределов досягаемости гномов Казад-дума и Келеборна и Галадриэли в Лориэне.
Эльфийские названия гор Мирквуда не находятся где-либо еще. В Приложении F (II) к «Властелину колец» эльфийское название Мирквуда - Таур-э-Ндаеделос, «лес великого страха»; название, данное здесь, Таур-ну-Фуин, «лес под [покровом] ночи», было более поздним названием Дортониона, лесистого нагорья на северных границах Белерианда в Древние Дни. Применение одного и того же названия, Таур-ну-Фуин, равно к Мирквуду и к Дортониону примечательно в свете тесного родства рисунков моего отца, [изображающих] их: см. Рисунки Дж. Р. Р. Толкина, 1979, примечание к № 37. - После окончания Войны Кольца Трандуил и Келеборн переименовали Мирквуд еще раз, назвав его Эрин Ласгален, Лес Зеленых Листьев (Приложение В к «Властелину колец»).
Мен-и-Наугрим, Гномья дорога, - это Старая Лесная дорога, описанная в «Хоббите», глава 7. В более раннем варианте этого раздела настоящего повествования есть примечание, относящееся к «древней Лесной дороге, которая вела вниз от перевала Имладриса и пересекала Андуин по мосту (который был расширен и укреплен для прохождения армий Союза), и так через восточную долину в Зеленый Лес. Андуин не мог быть пересечен мостом в какой-либо более нижней точке; ибо несколькими милями ниже Лесной дороги земля понижалась круто, и река становилась очень быстрой, пока не достигала великой котловины Полей Гладдена. За пределами Полей она ускорялась снова и была затем великим потоком, питаемым множеством ручьев, которых названия забыты, исключая те, которые больше: Гладден (Сир Нинглор), Сильверлоуд (Келебрант) и Лимлайт (Лимлайт). В «Хоббите» Лесная дорога пересекала великую реку по Старому броду, и там нет упоминания, что когда-то был мост на переправе.

15. Другое/отличное предание о событии представлено в кратком описании, данном в «О Кольцах Власти» (Сильмариллион, стр. 295): «Исилдур был разгромлен дружиной орков, что лежала в ожидании в Туманных Горах; и они спустились на него врасплох в его лагере между Зеленым Лесом и Великой Рекой, близ Лоэг Нинглорон, Полей Гладдена, ибо он был беспечен и не выставлял стражу, полагая, что все его враги были повержены».

16. Тангайл, «щитовая ограда», было названием этого формирования на синдарине, обычном разговорном языке народа Элендила; его «официальное» название на квенье было «сандастан», «барьер щитов», происходящее от примитивного «танда», «щит» и стама-  - «преграждать, исключать». Синдаринское слово использовало отличный второй элемент: «кайл», ограду или частокол из пиков и острых кольев. Он [элемент], в примитивной форме «кегле», происходил от корня кег- - «сучок, колючка», видимого также в примитивном слова «кегья», «изгородь», откуда синдаринское «каи» (ср. Моргаи в Мордоре).

Дирнайт, квенийское «немехта», «человек-острие копья», было клиновидное построение, бросающееся в атаку с короткого расстояния против врага скопившегося, но еще не построенного или против оборонительного построения на открытой местности. Квенийское «нехте», синдаринское «найт» применялось к любому образованию или выступу, сужающемуся до острия: наконечнику копья, клину, узкому мысу (корень «нек», «узкий»); ср. Найт Лориэна, земля в углу [образованном] Келебрантом и Андуином, которая в месте фактического слияния рек была более узкой и заостренной, чем может быть показано на мелкомасштабной карте. [Примечание автора.]

17. Охтар – единственное имя, используемое в легендах; но оно, возможно, только звание обращения, которое Исилдур использовал в этот трагический момент, скрывая свои чувства под формальностью. «Охтар», «воин, солдат» было титулом всех, кто, хоть полностью обучен и опытен, еще не был допущен в ранг рокен, «рыцаря». Но Охтар был дорог Исилдуру и из его собственных родичей. [Примечание автора.]

18. В более раннем черновике Исилдур приказал Охтару взять двух спутников с собой. В «О Кольцах Власти» (Сильмариллион, стр. 295) и в «Братстве кольца» II, 2, рассказывается, что «три человека только пришли когда-либо назад через горы». В тексте, данном здесь, смысл таков, что третьим был Эстельмо, оруженосец Элендура, кто выжил в битве (см. стр. 357).

19. Они миновали глубокую впадину Полей Гладдена, за пределами которых земля на восточной стороне Андуина (который тек в глубоком русле) была более твердой и более сухой, ибо характер местности изменился. Она начала подниматься к северу, пока, как она приближалась к Лесной дороге и стране Трандуила, она не была почти вровень с окраинами Зеленого леса. Это Исилдур знал хорошо. [Примечание автора.]

20. Не может быть сомнения, что Саурон, хорошо информированный о Союзе, высылал такие орочьи отряды Красного Глаза, какие он мог выделить, делать что они могли, чтобы разорять любые силы, что пытались сократить свою дорогу путем пересечения Гор. В событии главная мощь Гил-Галада вместе с Исилдуром и частью людей Арнора перешла через Перевалы Имладриса и Карадраса, и орки были обескуражены и спрятались. Но они остались настороженными и наблюдательными, решительными нападать на любые отряды эльфов или людей, которые они превосходили численностью. Трандуилу они позволили пройти, ибо даже его уменьшившаяся армия были намного более сильна для них; но они выжидали время, по большей части скрытые в Лесу, в то время как остальные таились вдоль речных берегов. Непохоже, что какие-либо новости о падении Саурона достигли их, ибо он был тесно осажден в Мордоре, и все его силы были уничтожены. Если какие-либо немногие спаслись, они бежали далеко на восток с Кольцепризраками. Этот маленький отряд на севере, неучтенный, был забыт. Возможно, они думали, что Саурон был победительным, и израненная войной армия Трандуила была отступающей, чтобы спрятаться в крепостях Леса. Так они придавали себе смелости и жаждали завоевать похвалу своего хозяина, хоть они не бывали в главных битвах. Но не его похвалу они бы завоевали, если бы кто-либо жил долго достаточно, чтобы видеть его возрождение. Никакие пытки не удовлетворили бы его гнев на неумелых дураков, которые позволили ускользнуть величайшему призу в Средиземье; даже хоть они не могли знать ничего о Едином Кольце, которое, исключая самого Саурона, было известно только Девяти Кольцепризракам, его [Кольца] рабам. Все же многие думали, что свирепость и решительность их нападения на Исилдура были отчасти обязаны Кольцу. Было немного больше, чем два года с тех пор, как оно покинуло его руку, и хоть оно было быстро остывающим, оно было все еще тяжелым его злой волей и искало любые средства, чтобы вернуться к своему повелителю (как оно сделало снова, когда он восстановился и был снова вселен [обрел дом, по-русски говоря]). Так, думается, хоть они не понимали этого, орочьи вожди были наполнены яростным желанием уничтожить дунэдайн и пленить их предводителя. Тем не менее, подтвердилось в [ходе] события, что Война Кольца была проиграна при Катастрофе на Полях Гладдена. [Примечание автора.]

21. О луках нуменорцев см. «Описание Нуменора», стр. 220.

22. Не более, чем двадцать, говорится; ибо никакой такой нужды не ожидалось. [Примечание автора.]

23. Сравните слова свитка, который Исильдур написал касаемо Кольца, прежде чем он ушел из Гондора в свое последнее путешествие, и о котором Гэндальф доложил Совету Элронда в Ривенделле: «Оно было горячим, когда я впервые взял его, горячим, как раскаленный уголь, и моя рука была обожжена, так что я сомневаюсь, если когда-либо снова я буду свободен от боли ее. Все же, именно когда я пишу, оно остывает, и оно, кажется, сжимается…» (Братство Кольца, II 2).

24. Гордость, что привела его [к тому, чтобы] хранить Кольцо против совета Элронда и Кирдана, что оно должно быть уничтожено в огне Ородруина (Братство Кольца, II 2, и «О Кольцах Власти» в Сильмариллионе, стр. 295).

25. Значение, достаточно примечательное, этого отрывка, по-видимому, есть таково, что свет Элендилмира был защитой против невидимости, присваиваемой Единым Кольцом, когда надето, если бы его [Элендилмира] свет был виден, когда Кольцо не надето; но когда Исилдур покрыл свою голову капюшоном, его [Элендилмира] свет исчез.

26. Говорят, что в более поздние дни те (такие, как Элронд), чьи воспоминания напоминали о нем, были поражены великим подобием ему, телом и разумом, короля Элессара, победителя в Войне Кольца, в которой равно Кольцо и Саурон были окончены навсегда. Элессар был, согласно записям дунэдайн, потомком в тридцать восьмом колене Валандила, брата Элендура. Столь долго было, прежде чем он был отомщен. [Примечание автора.]

27. В семи лигах или более от места битвы. Ночь наступила, когда он бежал; он достиг Андуина в полночь или около того. [Примечание автора.]

28. Сей был сорта, называемого экет: короткий колющий меч с широким лезвием, заостренный и обоюдоострый, от фута до полутора футов длиной. [Примечание автора.]

29. Место последней обороны было в миле или больше от их северной границы, но, может быть, в темноте понижение земли отклонило его курс несколько к югу. [Примечание автора.]

30. Фляжка мирувора, «ликера Имладриса», была дана Гэндальфу Элрондом, когда отряд отправлялся из Ривенделла (Братство Кольца II 3); см. также «Дорога продолжается всегда», стр. 61.

31. Ибо этот металл был найден в Нуменоре [Примечание автора.] – в «Роде Элроса» (стр. 286) Тар-Телеммайтэ, пятнадцатый правитель Нуменора, говорится, был назван так (т. е. «сереброрукий») из-за своей любви к серебру, «и он велел своим слугам искать постоянно митрил». Но Гэндальф сказал, что митрил был найден в Мории «одной в мире» (Братство Кольца II 4).

32. Рассказывается в «Алдарионе и Эрендис» (стр. 238), что Эрендис приказала алмаз, который Алдарион привез ей из Средиземья «быть помещенным, как звезда, в серебряную ленту; и по ее просьбе он повязал его на ее лоб». По этой причине она была известна как Тар-Элестирне, Леди Звездного чела; «и так пришла, говорят, манера королей и королев впоследствии носить, как звезду, белый драгоценный камень на лбу, и они не имели короны» (стр. 277, примечание 18). Эта традиция не может быть не связана с таковой Элендилмира, звездоподобного самоцвета, носимого на лбу как знак королевской власти в Арноре; но сам первоначальный Элендилмир, коль скоро он принадлежал Сильмариэн, был в существовании в Нуменоре (каково бы его происхождение ни было), прежде чем Алдарион привез Эрендис драгоценный камень из Средиземья, и они не могут быть тем же самым.

33. Фактическое число было тридцать восемь, коль скоро второй Элендилмир был создан для Валандила (ср. примечание 26 выше). – В Истории Лет в Приложении В к «Властелину Колец» в записи за 16 год Четвертой Эпохи (данной по ширскому счету 1436 г.) утверждается, что когда король Элессар пришел к Брендивинскому мосту, чтобы приветствовать своих друзей, он дал Звезду дунэдайн мастеру Сэмуайзу, в то время как его дочь Эланор была сделана фрейлиной королевы Арвен. На основании этой записи сэр Роберт Фостер говорит в «Полном путеводителе по Средиземью», что «Звезда [Элендила] была носима на лбу королей Северного королевства, пока Элессар не отдал ее Сэму Гэмджи в 16 г. Четвертой Эпохи». Ясный смысл настоящего отрывка таков, что король Элессар сохранял бесконечно Элендилмир, что был сделан для Валандила; и, кажется мне, во всяком случае не может быть и речь, что он бы сделал его даром Мэру Шира, как бы высоко он не уважал его. Элендилмир назван разными названиями: Звезда Элендила, Звезда Севера, Звезда Северного королевства; и Звезда дунэдайн (встречающаяся только в этой записи в Истории Лет) предполагается быть еще одним [названием] равно в Путеводителе Роберта Фостера и в «Спутнике Толкина» Дж. Э. Э. Тайлера. Я не нашел никакого другого упоминания ее; но мне кажется почти определенным, что это было не так, и что Мастер Сэмуайз получил какое-то другое (и более подходящее) отличие.

[Krakodil]

Из Приложения А к ВК "Королевства в изгнании"

THE REALMS IN EXILE

The Northern Line
Heirs of Isildur

Arnor. Elendil †S.A. 3441, Isildur †2, Valandil* 249, Eldacar 339, Arantar 435, Tarcil 515, Tarondor 602, Valandur †652, Elendur 777, Eärendur 861.

Arthedain. Amlaith of Fornost** (eldest son of Eärendur) 946, Beleg 1029, Mallor 1110, Celepharn 1191, Celebrindor 1272, Malvegil *** 1349, Argeleb I †1356, Arveleg I 1409, Araphor 1589, Argeleb II 1670, Arvegil 1743, Arveleg II 1813. Araval 1891, Araphant 1964, Arvedui Last-king †1975. End of the North-kingdom.

Chieftains. Aranarth (elder son of Arvedui) 2106, Arahael 2177, Aranuir 2247, Aravir 2319, Aragorn I †2327, Araglas 2455, Arahad I 2523, Aragost 2588, Aravorn 2654, Arahad II 2719, Arassuil 2784, Arathorn I †2848, Argonui 2912, Arador †2930, Arathorn II †2933, Aragorn II F.A. 120.

* He was the fourth son of Isildur, born in Imladris. His brothers were slain in the Gladden Fields.

** After Eärendur the Kings no longer took names in High-elven form.

*** After Malvegil, the Kings at Fornost again claimed lordship over the whole of Arnor, and took names with the prefix ar(a) in token of this.

The Southern Line
Heirs of Anárion

Kings of Gondor. Elendil, (Isildur and) Anárion †S.A. 3440, Meneldil son of Anárion 158, Cemendur 238, Earendil 324, Anardil 411, Ostoher 492, Rómendacil I (Tarostar) †541, Turambar 667, Atanatar I 748, Siriondil 830. Here followed the four ‘Ship-kings':

Tarannon Falastur 913. He was the first childless king, and was succeeded by the son of his brother Tarciryan. Eärnil I †936, Ciryandil †1015, Hyarmendacil I (Ciryaher) 1149. Gondor now reached the height of its power.

Atanatar II Alcarin ‘the Glorious’ 1226, Narmacil I 1294. He was the second childless king and was succeeded by his younger brother. Calmacil 1304, Minalcar (regent 1240-1304), crowned as Rómendacil II 1304, died 1366, Valacar. In his time the first disaster of Gondor began, the Kin-strife.

Eldacar son of Valacar (at first called Vinitharya) deposed 1437. Castamir the Usurper †1447. Eldacar restored, died 1490.

Aldamir (second son of Eldacar) †1540, Hyarmendacil II (Vinyarion) 1621, Minardil †1634, Telemnar †1636. Telemnar and all his children perished in the plague; he was succeeded by his nephew, the son of Minastan, second son of Minardil. Tarondor 1798, Telumehtar Umbardacil 1850, Narmacil II †1856, Calimehtar 1936, Ondoher †1944. Ondoher and his two sons were slain in battle. After a year in 1945 the crown was given to the victorious general Eärnil, a descendant of Telumehtar Umbardacil. Eärnil II 2043, Eärnur †2050. Here the line of the Kings came to an end, until it was restored by Elessar Telcontar in 3019. The realm was then ruled by the Stewards.

Stewards of Gondor. The House of Húrin: Pelendur 1998. He ruled for a year after the fall of Ondoher, and advised Gondor to reject Arvedui's claim to the crown. Vorondil the Hunter **** 2029. Mardil Voronwë ‘the Steadfast’, the first of the Ruling Stewards. His successors ceased to use High-elven names.

Ruling Stewards. Mardil 2080, Eradan 2116, Herion 2148, Belegorn 2204, Húrin I 2244, Turin I 2278, Hador 2395, Barahir 2412, Dior 2435, Denethor I 2477, Boromir 2489, Cirion 2567. In his time the Rohirrim came to Calenardhon.

Hallas 2605, Húrin II 2628, Belecthor I 2655, Orodreth 2685, Ecthelion I 2698, Egalmoth 2743, Beren 2763, Beregond 2811, Belecthor II 2872, Thorondir 2882, Túrin II 2914, Turgon 2953, Ecthelion II 2984, Denethor II. He was the last of the Ruling Stewards, and was followed by his second son Faramir, Lord of Emyn Arnen, Steward to King Elessar, F.A. 82.

**** See III, 25. The wild white kine that were still to be found near the Sea of Rhûn were said in legend to be descended from the Kine of Araw, the huntsman of the Valar, who alone of the Valar came often to Middle-earth in the Elder Days. Oromë is the High-elven form of his name (III, 133).

Королевства в изгнании

Северная линия
Наследники Исилдура

Арнор. Элендил †3441 г. В.Э., Исилдур †2 г., Валандил* 249 г., Эльдакар 339 г., Арантар 435 г., Таркил 515 г., Тарондор 602 г., Валандур †652 г., Элендур 777 г., Эарендур 861 г.

Артедайн. Амлайт Форностский **(старший сын Эарендура) 946 г., Белег 1029 г., Маллор 1110 г., Келефарн 1191 г., Келебриндор 1272 г., Малвегил *** 1349 г., Аргелеб I †1356 г., Арвелег I 1409 г., Арафор 1589 г., Аргелеб II 1670 г., Арвегил 1743 г., Арвелег II 1813 г., Аравал 1891 г., Арафант 1964 г., Арведуи Последний король †1975 г. Конец Северного королевства.

Предводители. Аранарт (старший сын Арведуи) 2106 г., Арахаэль 2177 г., Арануир 2247 г., Аравир 2319 г., Арагорн I †2327 г., Араглас 2455 г., Арахад I 2523 г., Арагост 2588 г., Араворн 2654 г., Арахад II 2719 г., Арассуил 2784 г., Араторн I †2848 г., Аргонуи 2912 г., Арадор †2930 г., Араторн II † 2933 г., Арагорн II 120 г. Ч.Э.

* Он был четвертым сыном Исилдура, рожденным в Имладрисе. Его братья были убиты на полях Гладдена.
** После Эарендура короли больше не брали имена в высоко-эльфийской форме.
*** После Малвегила короли Форноста снва притязали на главенство над всем Арнором и брали имена с приставкой ар- (а-) в знак этого.

Южная линия
Наследники Анариона

Короли Гондора. Элендил, (Исилдур и) Анарион †3440 г. В.Э., Менельдил, сын Анариона, 158 г., Кемендур 238 г., Эарендил 324 г., Анардил 411 г., Остохер 492 г., Ромендакил I (Таростар) †541 г., Турамбар 667 г., Атанатар I 748 г., Сириондил 830 г. Здесь следуют четыре "Корабельных короля": Тараннон Фаластур 913 г. Он был первым бездетным королем и был сменен сыном своего брата Таркириана. Эарнил I †936 г., Кириандил †1015 г., Хиармендакил I (Кириахер) 1149 г. Гондор теперь достиг вершины своей власти. Атанатар II Алькарин "Славный" 1226 г., Нармакил I 1294 г., Он был вторым бездетным королем и был сменен своим младшим братом. Калмакил 1304 г., Миналькар (регент 1240-1304 гг.), коронованный как Ромендакил II в 1304 г., умер в 1366 г., Валакар. В его время первое бедствие Гондора началось, Усобица.
Эльдакар, сын Валакара (сначала называемый Винитарья), низложен в 1437 г. Кастамир Узурпатор †1447 г. Эльдакар восстановлен [на престоле], умер в 1490 г.
Алдамир (второй сын Эльдакара) †1540 г., Хиармендакил II (Виньярион) 1621 г., Минардил †1634 г., Телемнар †1636 г. Телемнар и его дети погибли от чумы; он был сменен своим племянником, сыном Минастана, второго сына Минардила. Тарондор 1798 г., Телумехтар Умбардакил 1850 г., Нармакил II †1856 г., Калимехтар 1936 г., Ондохер †1944 г. Ондохер и его два сына были убиты в битве. Через год, в 1945 г., корона была дана победоносному генералу/полководцу Эарнилу, потомку Телумехтара Умбардакила. Эарнил II 2043г., Эарнур †2050 г. Здесь линия/род королей пришла к концу, пока она не была восстановлена Элессаром Тельконтаром в 3019 г. Королевство было затем управляемо Наместниками.

Наместники Гондора. Дом Хурина: Пелендур 1998 г. Он правил год после падения Ондохера и советовал Гондору отклонить притязания Арведуи на корону. Ворондил Охотник **** 2019 г. Мардил Воронвэ "Стойкий", первый из Правящих Наместников. Его наследники прекратили использовать высоко-эльфийские имена.

Правящие Наместники. Мардил 2080 г., Эрадан 2116 г., Херион 2148 г., Белегорн 2204 г., Хурин I 2244 г., Турин I 2278 г., Барахир 2412 г., Диор 2435 г., Денетор I 2477 г., Боромир 2489 г., Кирион 2567. В его время рохиррим пришли в Каленардхон. Халлас 2605 г., Хурин II 2914 г., Белектор I 2655 г., Ородрет 2685 г., Эктелион I 2698 г., Эгалмот 2743 г., Берен 2763 г., Берегонд 2811 г., Белектор II 2872 г., Торондир 2882 г., Турин II 2914 г., Тургон 2953 г., Эктелион II 2984 г., Денетор II. Он был последним из Правящих Наместников и был сменен своим вторым сыном Фарамиром, лордом Эмин Арнена, Наместником короля Элессара, 82 г. Ч.Э.

**** См. III, 25. Дикие белые быки, что были все еще находимы вблизи моря Рун, были, говорилось в легенде, происходящими от Быков Арау, охотника валар, кто один из валар приходил часто в Средиземье в Древние Дни. Оромэ - высоко-эльфийская форма его имени (III, 133).

[Krakodil]

Кирион и Эорл и дружба Гондора и Рохана (из Неоконченных)

I. Северяне и Кибитники.

Хроника Кириона и Эорла 1 начинается только с первой встречи Кириона, Наместника Гондора, и Эорла, повелителя эотеод, после [того, как] битва на Поле Келебранта была закончена и захватчики Гондора уничтожены. Но были лэ и легенды о великой езде рохиррим с севера равно в Рохан и в Гондор, из которых описания, что появляются в более поздних Хрониках 2, вместе с многими другими материями касаемо эотеод, были взяты. Сии суть здесь собраны вместе кратко в форме хроники.

Эотеод были впервые известны под этим именем во дни короля Калимехтара Гондорского (который умер в году 1936 Третьей Эпохи), в которое время они были малым народом, живущим в Долинах Андуина между Карроком и Полями Гладдена, по большей части на западном берегу реки.

Они были остатком Северян, кто прежде были многочисленной и могущественной конфедерацией народов, живущих на обширных равнинах между Мирквудом и рекой Бегущей, великими заводчиками лошадей и всадниками, известными за свои умение и выносливость, хоть их оседлые дома были на окраинах Леса, и особенно в Восточной Бухте, которая в значительной степени была создана их рубкой деревьев 3.

Это Северяне были потомками той же самой расы людей, как те, кто в Первую Эпоху прошли на запад Средиземья и стали союзниками эльдар в их войнах с Морготом. Они были поэтому отдаленными родичами дунэдайн или нуменорцев, и была великая дружба между ними и народом Гондора. Они были фактически бастионом Гондора, храня его северные и восточные границы от вторжения; хоть это не было полностью сознаваемо королями, пока бастион не был ослаблен и наконец разрушен. Убывание Северян Рованиона началось с Великой Чумой, которая появилась там зимой года 1635-го и вскоре распространилась на Гондор. В Гондоре смертность была велика особенно среди тех, кто жил в городах. Она была более великой в Рованионе, ибо хоть его народ жил по большей части на открытой местности и не имел великих городов, Чума пришла с холодной зимой, когда лошади и люди были согнаны в укрытие, и их низкие деревянные дома и стойла были переполнены; сверх того они были мало умелы в искусствах исцеления и медицины, которых много было все еще известно в Гондоре, сохраненных из мудрости Нуменора. Когда Чума прошла, говорится, что более чем половина из народа Рованиона погибла и из их лошадей также.

Они были медленными в восстановлении; но их слабость не была проверяема долгое время. Несомненно, народы дальше на восток бывали равно поражены, так что враги Гондора приходили главным образом с юга или через море. Но когда вторжения Кибитников начались и вовлекли Гондор в войны, что длились почти сотню лет, Северяне приняли главный удар первых нападений. Король Нармакил II повел великую армию на север на равнины к югу от Мирквуда и собирал все, что он мог, из рассеянных остатков Северян; но он был разгромлен и сам пал в битве. Остатки его армии отступили через Дагорлад в Итилиен, и Гондор оставил все земли к востоку от Андуина, исключая Итилиен 5.

Что до Северян, немногие, говорится, бежали через Келдуин (реку Бегущую) и были смешаны с народом Дейла под Эребором (с которыми они были родственными), некоторые приняли убежище в Гондоре, и другие были собраны Мархвини, сыном Мархари (кто пал в арьергардном бою после Битвы на Равнинах) 6. Пройдя на север, между Мирквудом и Андуином, они поселились в Долинах Андуина, где они были присоединены [по-русски так даже подстрочником сказать нельзя] к ним присоединились много беглецов, кто пришли сквозь Лес. Это было начало Эотеод 7, хоть ничего не было известно о нем в Гондоре много лет. Большинство Северян было обращено в рабство, и все их прежние земли были оккупированы Кибитниками 8.

Но наконец король Калимехтар, сын Нармакила II, будучи свободным от других опасностей 9, решил отомстить за поражение в Битве на Равнинах. Вестники пришли к нему от Мархвини, предупреждая его, что Кибитники были замышляющими совершить набег на Каленардхон через Мелководья/Отмели 10; но они говорили также, что восстание Северян, кто были порабощены, было приготовляемо и вспыхнет пламенем, если Кибитники будут вовлечены в войну. Калимехтар поэтому, так скоро, как он мог, повел армию из Итилиена, заботясь, чтобы ее приближение было хорошо известно врагу. Кибитники обрушились со всей силой, которую они могли уделить, и Калимехтар отступил перед ними, ведя их прочь от их домов. Наконец битва была вступлена [короче, там они таки состыковались, чтобы подраться] на Дагорладе, и итог был долго сомнительным. Но в самом разгаре всадники, что Калимехтар отправил через Мелководья (оставленные неохраняемыми врагом), соединившись с великим эоредом 11, ведомым Мархвини, напал на Кибитников с фланга и тыла. Победа Гондора была ошеломляющей – хоть не в событии решающем. Когда враг рассеялся и был вскоре в беспорядочном бегстве на север к своим домам, Калимехтар, мудро со своей стороны, не преследовал их. Они оставили почти треть своего войска гнить на Дагорладе среди костей других и более благородных битв прошлого. Но всадники Мархвини разоряли беглецов и причинили великую потерю им в их долгом бегстве через равнины, пока они не были в пределах издалека видимости Мирквуда. Там они оставили их, насмехаясь над ними: «Бегите на восток, не на север, народ Саурона! Смотрите, дома, что вы украли, в огне!» Ибо поднимался великий дым.

Восстание, планированное и поддерживаемое Мархвини, действительно вспыхнуло; отчаявшиеся внезаконники, выйдя из Леса, возбудили рабов и вместе преуспели в сожжении многих жилищ Кибитников, и их амбаров, и их укрепленных лагерей повозок. Но большинство из них погибло в попытке; ибо они были плохо вооружены, и враг не оставил своих домов незащищенными: их молодежь и старики были помогаемы более молодыми женщинами, кто в том народе были также обучены оружию и сражались яростно в защите своих домов и своих детей. Так в конце Мархвини был вынужден отступить снова в свою землю рядом с Андуином, и Северяне его расы никогда снова не вернулись в свои прежние дома. Калимехтар отступил в Гондор, который наслаждался какое-то время (с 1899 г. до 1944 г.) передышкой от войны прежде великого нападения, в котором род его королей подошел близко к своему концу.

Тем не менее, союз Калимехтара и Мархвини не был тщетен. Если сила Кибитников Рованиона не была сломана, то нападение наступило бы раньше и с более великой силой, и королевство Гондор могло быть разрушено. Но величайший эффект союза лежал далеко в будущем, которое никто не мог предвидеть: две великих езды рохиррим к спасению Гондора, приход Эорла на Поле Келебранта и рога короля Теодена на Пеленноре, если бы не было которых, возвращение короля было бы напрасным 12.

Тем временем Кибитники зализывали свои раны и замышляли свою месть. За пределами досягаемости оружия Гондора, в землях к востоку от моря Рун, из которых никаких вестей не приходило его [Гондора] королям, их родичи распространялись и умножались, и они были жаждущими  завоеваний и добычи и наполнены ненавистью к Гондору, который стоял на их пути. Долго было, однако, прежде чем они двинулись. С одной стороны, они боялись мощи Гондора и, не зная ничего о том, что происходило к западу от Андуина, они верили, что его королевство было больше и более населенным, чем оно было в действительности в то время. С другой стороны, восточные Кибитники распространялись на юг, за пределами Мордора, и были в конфликте с народами Кханда и их соседями дальше на юг. В конечном счете мир и союз были соглашены между этими врагами Гондора, и нападение было приготовлено, что должно было быть сделано в одно и то же время с севера и юга.

Мало или ничего, конечно, было известно об этих замыслах и движениях в Гондоре. То, что здесь говорится, было выведено из событий вдолге  после историками, которым было также ясно, что ненависть к Гондору и союз его врагов в согласованном действии (для которого они сами не имели ни воли, ни мудрости) были обязаны махинациям Саурона. Фортвини, сын Мархвини, в самом деле предупреждал короля Ондохера (который наследовал своему отцу Калимехтару в году 1936), что Кибитники Рованиона были восстанавливающимися от своей слабости и страха, и что он подозревает, что они были получающими новую силу с востока, ибо он был много озабочен набегами на юг его земли, что приходили равно вверх по реке и через Узости Леса 13. Но Гондор мог сделать не больше в то время, чем собрать и обучать столь великую армию, как он мог найти или позволить себе. Так, когда нападение пришло наконец, оно не нашло Гондор неготовым, хоть его сила была меньше, чем он нуждался.

Ондохер был сведущ, что его южные враги были приготовляемы к войне, и он имел мудрость разделить свои силы на северную армию и южную. Последняя была меньше, ибо опасность с той четверти [т.е. стороны света] была считаема быть меньшей 14. Она была под командованием Эарнила, члена королевского дома, бывшего потомком короля Телумехтара, отца Нармакила II. Его база была в Пеларгире. Северная армия была командуема самим королем Ондохером. Это всегда бывал обычай Гондора, что король, если он желал, должен командовать своей армией в главной битве, при условии, что наследник с неоспоримым притязанием на трон был оставлен позади. Ондохер пришел из воинственного рода и был любим и уважаем своей армией, и он имел двух сыновей, обоих в возрасте, чтобы носить оружие: Артамира старшего и Фарамира примерно тремя годами моложе.

Новости о приближении врага достигли Пеларгира в девятый день кермие в году 1944. Эарнил уже сделал свои распоряжения/приготовления: он пересек Андуин с половиной своих сил и, оставив по замыслу броды Пороса незащищенными, расположился лагерем примерно сорока милями севернее в Южном Итилиене. Король Ондохер намеревался вести свое войско на север через Итилиен и развернуть его на Дагорладе, поле дурного предзнаменования для врагов Гондора. (В это время форты на линии Андуина к северу от Сарн-Гебира, что были построены Нармакилом I, были все еще в исправности и укомплектованы достаточным количеством солдат из Каленардхона, чтобы предотвратить любую попытку врага пересечь реку на Мелководьях). Но новости о северном нападении не достигли Ондохера до утра двенадцатого дня кермие, к которому времени враг был уже приближавшимся близко, в то время как армия Гондора продвигалась более медленно, чем она бы [делала это], если бы Ондохер получил более раннее предупреждение, и ее авангард еще не достиг Врат Мордора. Главная сила была ведома королем и его гвардией, следуемая солдатами Правого Крыла и Левого Крыла, которые должны были занять свои места, когда они пройдут из Итилиена и приблизятся к Дагорладу. Там они ожидали нападения, приходящего с севера или северо-востока, как это было прежде в битве на Равнинах и в победе Калимехтара на Дагорладе.

Но это было не так. Кибитники собрали [«muster» - именно военный сбор] великое войско у южных берегов внутреннего моря Рун, усиленное людьми их сородичей в Рованионе и от их новых союзников в Кханде. Когда все было готово, они выступили на Гондор с востока, двигаясь со всей скоростью, какой они могли, вдоль линии Эред Литуи, где их приближение было не замечено, пока не [стало] слишком поздно. Так это случилось, что голова армии Гондора только поравнялась с Вратами Мордора (Мораннон), когда великая пыль, несомая ветром с востока, возвестила приближение вражеского авангарда 15. Она была составлена не только военными колесницами Кибитников, но также силой кавалерии намного большей, чем какая-либо, что была ожидаема. Ондохер имел только время повернуться и встретить нападение со своим правым флангом близко к Мораннону и послать слово [в смысле, весть] Минохтару, Предводителю Правого Крыла позади, прикрыть его левый фланг так быстро, как он мог, когда колесницы и всадники врезались в его расстроенные/неупорядоченные ряды. О смятении катастрофы, что последовала, немного ясных донесений было когда-либо принесено в Гондор.

Ондохер был совершенно не готов встретить атаку всадников и колесниц в великой превосходящей силе. Со своей гвардией и своим знаменем он поспешно занял позицию на низком холме/кургане, но это было без пользы 16. Главная атака была брошена против его знамени, и оно было захвачено, его гвардия была почти уничтожена, и он сам был убит и его сын Артамир рядом с ним. Их тела никогда не были найдены. Нападение врага прошло над ними и вокруг обеих сторон холма/кургана, несясь глубоко в беспорядочные ряды Гондора, отбрасывая их в смятении на тех [кто был] позади и рассеивая и преследуя многих других на запад в Мертвые болота.

Минохтар принял командование. Он был человеком равно доблестным и военно-мудрым. Первая ярость натиска была исчерпана, с намного меньшими потерями и более великим успехом, чем враг ожидал. Конница и колесницы теперь отступили, ибо главное войско Кибитников было приближающимся. В такое время, как он имел, Минохтар, подняв свое собственное знамя, сплотил оставшихся людей Центра и тех его собственного командования, что были под рукой. Он сразу послал вестников Адрахилю Дол-Амрота 17, Предводителю Левого Крыла, приказывая ему отступить со всей скоростью, какой он мог, равно своим собственным командованием [в смысле, теми, кем он командовал непосредственно] и теми в арьергарде Правого Крыла, кто еще не был вовлечен [в битву]. С этими силами он должен был занять оборонительную позицию между Каир Андросом (который был укомплектован) и горами Эфель Дуат, где благодаря великой восточной петле Андуина земля была в своей самой узкой части, чтобы прикрывать так долго, как он мог, подступы к Минас-Тириту. Сам Минохтар, чтобы позволить время для этого отступления, должен был сформировать арьергард и попытаться остановить продвижение главного войска Кибитников. Адрахиль должен был сразу послать вестников, чтобы найти Эарнила, если они смогут, и информировать его о катастрофе Мораннона и о положении отступающей северной армии.

Когда главное войско Кибитников выдвинулось атаковать, было тогда два часа пополудни, и Минохтар отвел свою линию к началу великой северной дороги Итилиена, полумилей за пределами точки, где она [дорога] поворачивала на восток к Дозорным башням Мораннона. Первый триумф Кибитников был теперь началом их уничтожения/гибели [разделывания, в общем]. Несведущие о числе и порядке обороняющейся армии, они напустили свой первый натиск слишком рано, прежде чем бо́льшая часть той армии вышла из узкой земли Итилиена, и атака их колесниц и конницы встретила успех намного более быстрый и сокрушительный, чем они ожидали. Их главный натиск был затем слишком долго откладываем, и они не могли долее использовать свою бо́льшую численность с полным эффектом, сообразно тактике, которую они намеревались, будучи привыкшими к приемам ведения войны на открытой местности. Может быть вполне предположено, что, воодушевленные падением короля и полным разгромом большой части противостоящего Центра, они верили, что они уже разбили обороняющуюся армию и что их собственная главная армия имела немного более делать [говоря по-русски, мало что ей оставалось сделать], нежели продвинуться к вторжению и оккупации Гондора. Если это было так, то они были обмануты.

Кибитники продолжали идти в малом порядке, все еще ликующие и поющие песни победы, не видя пока еще никаких знаков каких-либо защитников, чтобы противостоять им, пока они не нашли, что дорога в Гондор поворачивает на юг в узкую землю деревьев под тенью темного Эфель Дуата, где армия могла идти походом или ехать верхом только по великой главной дороге. Перед ними она пролегала сквозь глубокую расщелину...

Здесь текст резко обрывается, и примечания и наброски для его продолжения по большей части неразборчивы. Можно разглядеть, однако, что люди Эотеод сражались с Ондохером; и также что второму сыну Ондохера, Фарамиру, было приказано оставаться в Минас-Тирите как регенту, ибо это не было разрешено законом, что оба его сына шли в битву в одно и то же время (подобное замечание сделано ранее в повествовании, стр. 377). Но Фарамир не сделал так; он пошел на войну переодетым и был убит. Почерк здесь почти невозможно расшифровать, но кажется, что Фарамир присоединился к Эотеод и был пойман с частью их, как они отступали к Мертвым Болотам. Предводитель Эотеод (чье имя нерасшифровываемо после первого элемента Марх-) пришел им на помощь, но Фарамир умер на его руках, и это было только когда он исследовал его тело, что он нашел знаки, что показывали, что он был принц. Предводитель Эотеод затем пошел присоединиться к Минохтару в начале северной дороги в Итилиен, кто в тот самый момент был отдающим приказ для вести быть посланной принцу в Минас-Тирит, кто был теперь королем. Это было тогда, что предводитель Эотеод дал ему новости, что принц пошел переодетым в битву и был убит.

Присутствие Эотеод и роль, сыгранная их предводителем, может объяснить включение в это повествование, якобы являющееся рассказом о начале дружбы Гондора и рохиррим, этой тщательно разработанной истории битвы между армией Гондора и Кибитниками.

Заключительный отрывок полностью написанного текста дает впечатление, что войско Кибитников было почти получившим отпор своим воодушевлению и восторгу, как они спускались по большой дороге в глубокую расщелину; но примечания в конце показывают, что они не были долго задерживаемы арьергардной обороной Минохтара. «Кибитники хлынули беспрестанно в Итилиен» и «поздно вечером тринадцатого дня кермие они сокрушили Минохтара», кто был убит стрелой. Он, здесь сказано, был сыном сестры Ондохера. «Его люди вынесли его из драки, и все, что остались от арьергарда бежали на юг, чтобы найти Адрахиля». Главный командир Кибитников затем объявил остановку/привал и устроил пир. Ничего больше не может быть разобрано; но краткая справка в Приложении А к «Властелину колец» рассказывает, как Эарнил пришел с юга и наголову разбил их:

«В 1944 г. король Ондохер и оба его сына, Артамир и Фарамир, пали в битве к северу от Мораннона, и враг хлынул в Итилиен. Но Эарнил, Предводитель Южной Армии, одержал великую победу в Южном Итилиене и уничтожил армию Харада, что пересекла реку Порос. Спеша на север, он собрал к себе все, что он мог, из отступающей Северной Армии и внезапно напал на главный лагерь Кибитников, пока они были пирующими и бражничающими, полагая, что Гондор был повержен и что ничего не оставалось, кроме как взять добычу. Эарнил ворвался в лагерь и поджег повозки, и выгнал врага в великом разгроме/обращении в бегство из Итилиена. Великая часть тех, кто бежал перед ним, погибла в Мертвых Болотах».

В Истории Лет победа Эарнила названа Битвой Лагеря. После смерти Ондохера и обоих его сыновей у Мораннона Арведуи, последний король северного королевства, предъявил притязания на корону Гондора; но его притязание было отклонено, и в году следующем за Битвой Лагеря Эарнил стал королем. Его сыном был Эарнур, кто умер в Минас-Моргуле после принятия вызова Повелителя назгулов и был последним из королей южного королевства.

II. Езда Эорла.

Пока эотеод все еще жили в своем прежнем доме 18, они были хорошо известны Гондору как народ доброй веры/доверия, от которого они получали новости обо всем, что происходило в той области. Они были остатками Северян, кто были считаемы быть родичами в веках минувших дунэдайн, и в дни великих королей бывали их союзниками и жертвовали много своей крови народу Гондора. Это было, таким образом, великой заботой Гондору, когда эотеод передвинулись на дальний север во дни Эарнила II, предпоследнего из королей южного королевства 19.

Новая земля эотеод лежала севернее Мирквуда, между Туманными горами на западе и Лесной рекой на востоке. На юг она простиралась до слияния двух коротких рек, что они именовали Грейлин (Из указателя к "Неоконченным": "Второй элемент названия должен быть англо-саксонским "hlynn", "поток", буквальное значение которого было, возможно, "шумный". "Серый/седой шум") и Лангвелл (из того же указателя: "Исток Лангфлуда", т.е. Андуина, так его называли эотеод, смысл тот же: "Длинная река"). Грейлин стекал с Эред Митрин, Серых гор, но Лангвелл приходил с Туманных гор, и это имя он носил, потому что это был исток Андуина, который от его слияния с Грейлином они называли Лангфлуд 20.

Вестники все еще проходили между Гондором и эотеод после их ухода, но это было около четырехсот и пятидесяти наших миль между слиянием Грейлина и Лангвелла (где был их единственный укрепленный бург) и впадением Лимлайта в Андуин, по прямой линии, как птица может лететь, и много больше для тех, кто путешествует по земле; и подбным образом около восьмисот миль до Минас-Тирита.

Хроника Кириона и Эорла не сообщает ни о каких событиях прежде битвы на поле Келебранта; но из других источников они могут быть понимаемы быть такого сорта/рода.

Обширные земли к югу от Мирквуда, от Бурых земель до моря Рун, которые не предлагали никакого препятствия для захватчиков с востока, пока они не приходили к Андуину, были главным источником заботы и беспокойства правителям Гондора. Но в течение Бдительного Мира 21 форты вдоль Андуина, особенно на западном берегу Мелководий, были неукомплектованы и заброшены/пренебрегаемы 22. После этого времени Гондор был атакован равно орками из Мордора (который долго был неохраняем) и Корсарами Умбара и не имел ни людей, ни возможности для укомплектования линии Андуина к северу от Эмин-Муила.

Кирион стал Наместником Гондора в году 2489. Угроза с Севера была всегда в его уме, и он давал много мысли [много думал, по-русски говоря] способам, что могли быть замышлены против угрозы вторжения с той четверти [т.е стороны света], как сила Гондора уменьшалась. Он направил немного людей в старые форты, чтобы держать дозор за Мелководьями, и послал разведчиков в земли между Мирквудом и Дагорладом. Он был таким образом скоро осведомлен, что новости и опасные враги, приходящие с востока, были неуклонно стекающимися/движущимися толпой из-за моря Рун.

Они были убивающими или гонящими на север вверх по реке Бегущей и в Лес остатки Северян, друзей Гондора, что все еще жили к востоку от Мирквуда 23. Но он не мог сделать ничего, чтобы помочь им, и становилось более и более опасно собирать новости; слишком много из его разведчиков никогда не вернулись.

Это было, таким образом, вплоть до тех пор, пока зима года 2509 прошла, что Кирион стал осведомлен, что великое движение против Гондора было приготовляемо: дружины людей были собираемы вдоль всех южных окраин Мирквуда. Они были только грубо вооружены и не имели большого числа лошадей для верховой езды, используя лошадей главным образом для тягловой силы, коль скоро они имели много больших повозок, как имели Кибитники (которым они были, несомненно, родственны), что нападали на Гондор в последние дни королей. Но что они имели недостачей в военном снаряжении, они возмещали числом, насколько могло быть догадываемо.

В этой опасности мысли Кириона обратились наконец в отчаянии к эотеоду, и он решил послать вестников к ним. Но они должны были идти через Каленардхон и через Мелководья, и затем сквозь земли, уже наблюдаемые и патрулируемые Балкхот 24, прежде чем они могли достигнуть Долин Андуина. Это означало бы езду около четырехсот и пятидесяти миль до Мелководий и более чем пятьсот оттуда до эотеод, и от Мелководий они вынуждены были бы идти осторожно и по большей части ночью, пока они не миновали бы тень Дол-Гулдура. Кирион имел мало надежды, что кто-либо из них пройдет сквозь [все это]. Он призвал добровольцев и, выбрав шесть всадников великой смелости и выносливости, он выслал их парами с дневным интервалом между ними. Каждый нес весть, выученную наизусть, и также маленький камень, вырезанный печатью Наместников 25, что он должен был вручить повелителю эотеод лично, если он преуспеет в достижении той земли. Весть была адресована Эорлу, сыну Леода, ибо Кирион знал, что он наследовал своему отцу несколькими годами прежде, когда он был только юношей шестнадцати лет, и, хоть теперь не более пяти и двадцати лет, был восхваляем во всех таких вестях, какие достигали Гондора, как человек великой смелости и мудрым сверх пределов своих лет. Все же Кирион имел только слабую надежду, что даже если весть будет получена, она будет отвечена. Он не имел притязаний к эотеод сверх пределов их древней дружбы с Гондором, чтобы принести их из столь далекой дали с любой силой, что была бы полезна. Вести, что Балхот были уничтожающими последних их родичей на юге, если они не знали этого уже, могли придать вес его призыву, если эотеод сами не были угрожаемы какой-либо атакой. Кирион не сказал больше 26 и обустроил ту силу, что он имел, чтобы встретить бурю. Он собрал столь великую силу, как он мог, и, взяв командование ею сам, сделал готовой так быстро, как возможно, чтобы вести ее на север к Каленардхону. Халласа, своего сына, он оставил начальствовать в Минас-Тирите.

Первая пара вестников отправилась в десятый день месяца сулимэ; и в итоге это был один из них, единственный из всех шести, кто прошел к эотеод. Он был Борондир, великий наездник из семьи, что притязала на происхождение от предводителя Северян на службе королей древности 27. О других никакие вести не были когда-либо слышимы, исключая спутника Борондира. Он был убит стрелами в засаде, когда они проходили вблизи Дол-Гулдура, из которой Борондир спасся удачей и скоростью своего коня. Он был преследуем на север вплоть до полей Гладдена и часто подстерегаем людьми, что выходили из Леса и вынуждали его ехать далеко от прямого пути. Он пришел наконец к эотеод после пятнадцати дней, последние два без еды; и он был так истощен, что он едва мог говорить свою весть Эорлу.

Это был двадцать пятый день месяца сулимэ. Эорл держал совет сам с собой в молчании; но недолго. Вскоре он встал и сказал:
- Я приду. Если Мундбург падет, куда будем мы бежать от Тьмы?
Затем он взял Борондира за руку в знак своего обещания.

Эорл сразу же созвал свой совет старейшин и начал готовиться к великой езде. Но это заняло много дней, ибо дружина [нуждалась] быть собранной и собранной [в оригинале тавтологии нет, просто «собранной» и «собранной на военный сбор/смотр»], и мысль взятая для устройства народа и защиты земли. В то время эотеод были в мире и не имели страха войны: хоть это могло оказаться по иному, когда стало известно, что их повелитель уехал прочь на битву далеко на юге. Тем не менее, Эорл видел хорошо, что ничего меньше, чем его полная сила, не послужит, и он должен рискнуть всем или отступить и нарушить свое обещание.

Наконец вся дружина была собрана; и только немногие сотни были оставлены позади, чтобы поддерживать людей, неподходящих к такому отчаянному предприятию юностью или возрастом. Это был тогда шестой день месяца вирессэ. В тот день в молчании великий эохере выступил, оставляя страх позади и взяв с собой мало надежды; ибо они не знали, что лежит перед ними, на дороге ли или в ее конце. Говорится, что Эорл вывел около семи тысяч полностью вооруженных всадников и несколько сотен конных лучников. По его правую руку ехал Борондир, чтобы служить как проводник, насколько он мог, коль скоро он недавно проходил через эти земли. Но эта великая дружина не была угрожаема или нападаема в течении своего долгого путешествия вниз по Долинам Андуина. Такой народ доброго или злого сорта, как видел ее приближение, бежал с ее пути из страха ее мощи и великолепия. По мере того, как она двигалась на юг и проходила возде южного Мирквуда (ниже великой Восточной Бухты), который был теперь наводнен Балхот, все еще не было никакого знака людей, в миле или в разведывательных отрядах, чтобы преградить их дорогу или шпионить за их приходом. Отчасти это было благодаря событиям, неизвестным им, которые произошли с тех пор, как Борондир выступил; но другие силы/власти были также за работой. Ибо когда наконец дружина подступила близко к Дол-Гулдуру, Эорл повернул прочь на запад из страха темной тени и облака, что вытекало из него, и затем он продолжал ехать в пределах вида Андуина. Многие из всадников обращали свои взоры туда, наполовину в страхе и наполовину в надежде увидеть мельком издалека мерцание Двимордене, опасной земли, что в легендах их народа, было сказано, сияла как золото в весеннее время. Но теперь она казалась окутанной мерцающим туманом; и к их тревоге, туман прошел через реку и тек по земле перед ними. 

Эорл не остановился.
- Продолжайте ехать! – приказал он. – Нет другого пути [чтобы] принять [его]. После столь долгой дороги будем ли мы удерживаемы от битвы речным туманом?

По мере того, как они приближались, они видели, что белый туман был гонящим обратно мраки Дол-Гулдура, и вскоре они прошли в него, едучи медленно поначалу и осторожно; но под его балдахином все вещи были освещены ясным и лишенным теней светом, в то время как слева и справа они были охраняемы как бы белыми стенами тайны.
- Повелительница Золотого Леса на нашей стороне, кажется, - сказал Борондир.
- Может быть, - сказал Эорл. – Но по меньшей мере я буду доверять мудрости Феларофа 28. Он не чует никакого зла. Его сердце приподнято и его усталость исцелена: он напряжен, чтобы ему отпустили поводья. Пусть будет так! Ибо никогда не имел я больше нужды в тайне и скорости.

Тогда Фелароф прыгнул вперед, и вся дружина позади следовала, как великий ветер, но в странной тишине, как если их копыта не стучали по земле. Так они продолжали ехать, столь же свежие и энергичные, как утром своего выступления, в течение того дня и следующего; но на рассвете третьего дня они поднялись от своего отдыха, и внезапно туман был рассеян, и они увидели, что они были далеко в открытых землях. Справа от них Андуин лежал близко, но они почти прошли его великую восточную петлю 29, и Мелководья были в виду. Это было утро пятнадцатого дня вирессэ, и они пришли туда со скоростью сверх пределом надежды 30.

Здесь текст заканчивается, с пометкой, что описание битвы на поле Келебранта последует. В Приложении A (II) к «Властелину Колец» есть краткое описание войны:

Великая дружина диких людей с северо-востока пронеслась через Рованион и сойдя из Бурых земель, пересекла Андуин на плотах. В то же самое время по случаю или замыслу орки (кто в то время перед их войной с гномами были в великой силе) сделали спуск с гор. Захватчики наводнили Каленардхон, и Кирион, Наместник Гондора, послал на север за помощью…

Когда Эорл и его Всадники пришли на поле Келебранта, северная армия Гондора была в опасности. Разбитая в Пустоши и отрезанная с юга, она была гонима через Лимлайт и была затем внезапно атакована орочьей дружиной, что теснила ее к Андуину. Вся надежда была потеряна, когда, нежданные, Всадники вышли с севера и разбивали тыл врага. Тогда удача битвы была переменена [на противоположную], и враг был гоним с резней через Лимлайт. Эорл вел своих людей в погоню, и столь велик был страх, что шел перед всадниками Севера, что захватчики Пустоши были также повергнуты в панику, и Всадники преследовали их через равнины Каленардхона.

Подобное, более краткое изложение дано в другом месте Приложения А (I, iv). Ни из какого ход битвы, пожалуй, не полностью ясен, но кажется определенным, что Всадники, пройдя через Мелководья, затем пересекли Лимлайт (см. примечание 29, стр. 406) и обрушились на тыл врага на поле Келебранта; и что «враг был гоним с резней через Лимлайт», означает, что Балкхот были гонимы назад на юг в Пустошь.

III. Кирион и Эорл.

Рассказу предшествует заметка о Халифириене, самом западном из маяков [здесь и далее будет "маяк", но это слово также обозначает и сигнальную башню, например. Но "башня" применительно к горе так же нелепа, как "маяк", а "маяк" таки короче] Гондора вдоль линии Эред Нимрайс.

Халифириен 31 был самым высоким из маяков и, как Эйленах, следующий по высоте, казался возвышающимся одиноко из великого леса; ибо позади него было глубокое ущелье, темная Фириен-долина, в длинном северном отроге Эред Нимрайс, которого он был высочайшей точкой. Из ущелья он поднимался как отвесная стена, но его наружные склоны, особенно северный, были длинными и нигде не крутыми, и деревья росли на них почти до его вершины. По мере того, как они поднимались, деревья становились постоянно более плотными, особенно вдоль Рубежного потока/реки/ручья (который возникал в ущелье), и к северу на равнину, через которую Поток тек в Энтомойку. Великая Западная дорога проходила сквозь длинную просеку в лесу, чтобы избежать влажной/мокрой земли за пределами его северных опушек; но эта дорога была сделана в древние дни 32, и после ухода Исилдура никакое дерево не было когда-либо свалено в лесу Фириен, исключая только Смотрителями маяков, чья задача была держать открытой великую дорогу и путь в направлении вершины холма. Этот путь поворачивал от Дороги вблизи ее входа в Лес и вил свой путь вверх до конца деревьев, за пределами которых была древняя лестница из камня, ведущая к месту маяка, широкому кругу, выровненному теми, кто создал лестницу. Смотрители маяка были единственными обитателями Леса, исключая диких зверей; они размещались в сторожках на деревьях вблизи вершины, но они не оставались долго, если только не удерживаемые там скверной погодой, и они приходили и уходили по очереди службы. По большей части они были рады вернуться домой. Не из-за опасности диких зверей, равно какая-либо злая тень из темных дней не лежала на Лесе; но под звуками ветров, криками птиц и зверей, или временами шумом всадников, едущих в спешке по Дорог, лежала тишина/молчание, и человек обнаруживал себя говорящим со своими товарищами шепотом, как если он ожидал услышать эхо великого голоса, что звал издалека и давным-давно.

Название Халифириен означало в языке рохиррим «святая гора» 33. Прежде их прихода она была известна на синдарине как Амон-Анвар, «Холм благоговения»; по какой причине, было неизвестно в Гондоре, исключая только (как позже оказалось) правящего короля или Наместника. Для немногих людей, кто когда-либо осмеливался/решался покинуть Дорогу и бродить под деревьями, Лес сам казался причиной достаточной: на Всеобщем наречии он назывался «Шепчущим Лесом». В великие дни Гондора никакого маяка не было построено на Холме, пока палантиры все еще поддерживали связь между Осгилиатом и тремя башнями королевства 34 без нужды вестей или сигналов. В более поздние дни малая помощь могла быть ожидаема с севера, по мере того как народ Каленардхона уменьшался, равно не была вооруженная сила посылаема туда, по мере того как Минас-Тирит становился более и более в стесненном положении держать линию Андуина и охранять свои южные побережья. В Анориене много людей все еще жили и имели задачу охраны северных подступов, равно из Каленардхона или через Андуин у Каир-Андроса. Для связи с ними три старейших маяка (Амон-Дин, Эйленах и Мин-Риммон) были построены и поддерживаемы 35, но хоть линия Рубежного потока/реки/ручья была укреплена (между непроходимыми болотами у его слияния с Энтомойкой и мостом, где Дорога проходила на запад из леса Фириен), не было разрешено, чтобы какой-либо форт или маяк был установлен на Амон-Анвар.

Во дни Кириона Наместника пришло великое нападение [произведенное] балкхот, кто, вступив в союз с орками, пересекли Андуин в Пустошь и начали завоевание Каленардхона. От этой смертельной опасности, которая принесла бы разорение на Гондор, приход Эорла Молодого и рохиррим спас королевство.

Когда война была закончена, люди желали знать, каким способом Наместник учествует Эорла и наградит его, и ожидали, что великий пир будет держан в Минас-Тирите, на котором это будет раскрыто. Но Кирион был человек, который хранил свой собственный совет/намерение. По мере того, как уменьшившаяся армия Гондора продвигалась на юг, он был сопровождаем Эорлом и эоредом 36 Всадников Севера. Когда они пришли к Рубежному Потоку, Кирион повернулся к Эорлу и сказал, к людскому удивлению:
- Прощай теперь, Эорл, сын Леода. Я вернусь в мой дом, где многое нуждается быть приведенным в порядок. Каленардхон я поручаю твоей заботе на это время, если ты не в спешке вернуться в твое собственное королевство. В трехмесячный срок я встречу тебя здесь снова, и тогда мы будем держать совет вместе.
- Я приду, - ответил Эорл; и так они расстались.
Как только Кирион пришел в Минас-Тирит, он призвал некоторых из своих самых доверенных слуг.
- Идите теперь в Шепчущий лес, - сказал он. - Там вы должны вновь открыть древний путь к Амон-Анвар. Он давно зарос; но вход все еще отмечен стоящим камнем рядом с Дорогой, в том месте, где северная область Леса приближается к ней. Путь поворачивает туда и сюда, но на каждом повороте есть стоящий камень. Следуя им, вы придете наконец к концу деревьев и найдете каменную лестницу, что продолжает вести вверх. Я приказываю вас не идти дальше. Делайте эту работу так быстро, как вы можете и затем возвращайтесь ко мне. Не валите никаких деревьев; только расчистите путь, которым немного людей пешком могут легко пройти вверх. Оставьте вход у Дороги все еще окутанным/скрытым, так что никто, что пользуется Дорогой, не был искушаем использовать этот путь, прежде чем я приду туда сам. Не говорите никому, куда вы идете или что вы сделали. Если кто-нибудь спросит, скажите только, что Господин Наместник желает, чтобы место было подготовлено для его встречи с Повелителем Всадников.

В должное время Кирион отправился с Халласом, своим сыном, и лордом Дол-Амрота, и двумя другими из его Совета; и он встретил Эорла у переправы Рубежного Потока. С Эорлом было трое из его главных предводителей.
- Давай пойдем теперь в место, что я приготовил, - сказал Кирион.
Затем они оставили стражу Всадников у моста и повернули назад на деревьями затененную Дорогу, и пришли к стоящему камню. Там они оставили своих лошадей и другую сильную стражу из солдат Гондора; и Кирион, стоя у камня, повернулся к своим спутникам и сказал:
- Я иду теперь на Холм Благоговения. Следуйте за мной, если вы хотите. Со мной пойдет оруженосец, и другой с Эорлом, чтобы нести наше оружие; все остальные пойдут безоружными как свидетели наших слов и деяний в высоком месте. Путь был сделан готовым, хоть никто не пользовался им с тех пор, как я пришел сюда с моим отцом.

Затем Кирион повел Эорла в деревья, и другие последовали по порядку; и после того, как они прошли первый из внутренних камней, их голоса были утишены, и они шли осторожно, как если бы не желая создавать какой-либо звук. Так они пришли наконец к верхним склонам Холма и прошли сквозь пояс белых берез, и увидели каменную лестницу, ведущую вверх к вершине. После тени Леса солнце казалось жарким и ярким, ибо это был месяц уримэ; все же макушка Холма была зеленой, как если бы год был все еще в лотэссэ.

У подножия лестницы был малый уступ или свод, созданный в склоне холма низкими задерненными насыпями. Там компания сидела какое-то время, пока Кирион не поднялся и от своего оруженосца не взял белый жезл службы/должности и белую мантию Наместников Гондора. Затем, стоя на первой ступеньке лестницы, он нарушил молчание, говоря тихим, но ясным голосом:
- Я теперь объявляю, что я решил, властью Наместников королей, предложить Эорлу, сыну Леода, Повелителю Эотеод, в знак признания доблести его народа и помощи сверх пределов надежды, что он принес Гондору во время крайней нужды. Эорлу я дам в свободный [то есть за так] дар всю великую землю Каленардхона от Андуина до Изена. Там, если он пожелает, он будет королем, и его наследники после него, и его народ будет жить в свободе, пока власть Наместников длится, пока Великие Короли не вернутся 37. Никакого обязательства не будет наложено на них иных, чем их собственные законы и воля, исключая в этом только: они будут жить в вечной дружбе с Гондором, и его враги будут их врагами, пока оба королевства длятся. Но такое же обязательство будет возложено также на народ Гондора.
Затем Эорл встал, но оставался на некоторое время молчащим. Ибо он был изумлен великой щедростью дара и благородными условиями, в которых он был предложен; и он видел мудрость Кириона равно в его собственном отношении, как правителя Гондора, ищущего защитить то, что оставалось от его королевства, и как друга эотеод, о чьих нуждах он был осведомлен. Ибо они были теперь возросшими до народа слишком многочисленного для своей земли на Севере и страстно желающими вернуться на юг в свой прежний дом, но они были сдерживаемы страхом Дол-Гулдура. Но в Каленардхоне они имели бы место сверх пределов надежды и все же быть далеко от теней Мирквуда.

Все же сверх мудрости и политики равно Кирион и Эорл были движимы в то время великой дружбой, что связала их народы вместе, и любовью, что была между ними, как истинными/верными людьми. Со стороны Кириона любовь была таковая мудрого отца, старого в заботах мира, к сыну в силе и надежде его юности; в то время как в Кирионе Эорл видел высочайшего и благороднейшего человека мира, что он знал, и мудрейшего, на котором восседало величие Королей Людей давних времен.

Наконец, когда Эорл быстро пропустил все эти вещи через свою мысль, он говорил, сказав:
- Господин Наместник Великого короля, дар, что ты предлагаешь, я принимаю для себя и для моего народа. Он намного превосходит любую награду, что наши деяния могли бы заслужить, если они сами не были бы свободным даром дружбы. Но теперь я запечатаю эту дружбу клятвой, что не будет забыта.
- Тогда давай пойдем теперь в высокое место, - сказал Кирион, - и перед этими свидетелями примем такие клятвы, какие кажутся подходящими.
Затем Кирион поднялся по лестнице с Эорлом, и остальные последовали; и когда они пришли  к вершине, они увидели там обширное овальное место выровненного дерна, не огороженное, но у его восточного конца стоял низкий курган, на которое росли белые цветы альфирина 38, и клонящееся к западу солнце касалось их золотом. Там лорд Дол-Амрота, главный из тех [что были] в компании Кириона, пошел по направлению к кургану и увидел лежащий на траве перед ним и все же не поврежденный травой или погодой черный камень; и на камне три буквы были высечены. Тогда он сказал Кириону:
- Так это могила? Но какой великий человек древности лежит здесь?
- Разве ты не прочел буквы? - сказал Кирион.
- Прочел, - сказал принц 39, - и поэтому я удивляюсь; ибо буквы суть ламбе, ундо, ламбе, но нет гробницы для Элендила, равно никакой человек с его дня не дерзал использовать это имя 40.
- Тем не менее, это его гробница, - сказал Кирион. - И от нее приходит благоговение, что живет на этом холме и в лесах ниже. От Исилдура, кто воздвиг ее, к Менельдилу, кто наследовал ему, и так далее по всему роду/линии королей и далее по роду/линии Наместников вплоть до меня, эта гробница была хранима в тайне по приказу Исилдура. Ибо он сказал: «Здесь срединное место Королевства Юга 41, и здесь памятник Элендила Правоверного будет обретаться в хранении валар, пока королевство длится. Этот холм будет святым, и пусть никакой человек не беспокоит его мир и тишину, если только не будет он наследником Элендила». Я привел тебя сюда так, чтобы клятвы, здесь принятые, могли казаться глубочайшей торжественности нам самим и нашим наследникам с обеих сторон.
Тогда все присутствующие стояли какое-то время в молчании со склоненными головами, пока Кирион не сказал Эорлу:
- Если ты готов, прими теперь свою клятву в такой манере, как кажется тебе пригодной, согласно обычаям твоего народа.

Эорл тогда выступил вперед и, взяв свое копье от своего оруженосца, он воткнул его прямо/вертикально в землю. Затем он вытащил свой меч и бросил его вверх, сверкающий на солнце, и, поймав его снова, он шагнул вперед и положил клинок на курган, но со своей рукой все еще на рукояти. Он говорил затем великим голосом Клятву Эорла. Сие он сказал на языке эотеод, который на Всеобщее Наречие переводится 42:

Слушайте теперь все народы, кто не склоняется Тени Востока, даром повелителя Мундбурга мы придем жить в землю, что он называет Каленардхон, и поэтому я обетуюсь моим собственным именем и от имени эотеод Севера, что между нами и Великим народом Запада будет дружба навеки: их враги будут нашими врагами, их нужда будет нашей нуждой, и какое бы зло или угроза, или нападение не пришло на них, мы поможем им до предельного конца нашей силы. Этот обет перейдет к моим наследникам, всем таким, как могут прийти после меня в нашей новой земле, и пусть они хранят его в вере нерушимой, чтобы Тень не пала на них и они не стали проклятыми. 

Затем Эорл вложил в ножны свой меч и поклонился, и вернутся к своим предводителям.

Кирион затем сделал ответ. Стоя в свой полный рост, он положил свою руку на гробницу и в своей правой руке поднял белый жезл Наместников, и говорил слова, что наполнили всех, кто слышал их, благоговением. Ибо как он встал, солнце заходило в пламени на западе, и его [Кириона] белая одежда казалась охваченной огнем; и после он обетовался, что Гондор будет связан подобным обязательством дружбы и помощи во всей нужде, он возвысил свой голос и сказал на квенье:

Ванда сина термарува Эленна-норео алкар эньялиэн ор Элендил Ворондо Воронвэ. Наи тирувантес и харар махал-массен ми Нумен ар и Эру и ор илье махалмар эа тенноио.

И снова он заговорил на Всеобщем Наречии:

Эта клятва будет стоять в памяти о славе Земли звезды и о вере Элендила Правоверного, в хранении тех, кто сидит на тронах Запада и Единого кто превыше всех тронов навсегда.

Такая клятва не бывала слышана в Средиземье с тех пор, как Элендил сам поклялся в союзе с Гил-Галадом, королем эльдар 44.

Когда все было сделано, и тени вечера падали, Кирион и Эорл со своей компанией сошли вниз снова в молчании через темнеющий Лес и пришли обратно в лагерь у Рубежного Потока, где шатры были приготовлены для них. После того, как они поели, Кирион и Эорл, с принцем Дол-Амрота и Эомундом, главным предводителем дружины эотеод, сидели вместе и определяли границы власти короля эотеод и Наместника Гондора.

Границами королевства Эорла должны были быть: на западе река Ангрен от ее слияния с Адорном и оттуда на север до внешних оград Агреноста, и оттуда на запад и север вдоль опушек Леса Фангорн до реки Лимлайт; и эта река была его северной границей, ибо земля за ее пределами никогда не была притязаема Гондором 45. На востоке его границами были Андуин и западные утесы Эмин-Муила вниз до болот устья Онодло, и за пределом той реки поток Гланхир, что тек через Лес Анвара, чтобы влиться в Онодло; и на юге его границами были Эред Нимрайс, до конца их северного рукава, но все те долины и бухточки/заливы [я понимаю, что это выглядит нелепо применительно к горам, но это подстрочник, а подходящих синонимов у этого слова нет. Так что оставляю так, все же понимают, о чем речь], что открывались на север, были принадлежащими эотеод, так же, как земля южнее Хитаэглира, что лежала между реками Ангрен и Адорн 46.

Во всех тех областях Гондор все еще сохранял под своим собственным командованием только крепость Ангреност, в которой была третья Башня Гондора, неприступный Ортханк, где был держим четвертый из палантиров южного королевства. Во дни Кириона Ангреност был все еще укомплектован стражей гондорцев, но сии стали малым оседлым народом, управляемым наследственным Предводителем, и ключи Ортханка были в хранении Наместника Гондора. «Внешними оградами» названными в описании границ королевства Эорла, были стена и ров, идущие примерно в двух милях к югу от ворот Ангреноста, между холмами, в которых Туманные горы заканчивались; за пределами их были возделываемые земли народа крепости.

Было соглашено также, что Великая Дорога, которая прежде шла через Анориен и Каленардхон к Атрад Ангрен (Бродам Изена) 47, и оттуда на север на своем пути в Арнор, должна быть открыта всем путешественникам каждого народа беспрепятственно во время мира, и ее поддержание должно от Рубежного потока до Бродов Изена быть заботой эотеод.

Этим соглашением только малая часть Леса Анвар, к западу от Рубежного Потока, была включена в королевство Эорла; но Кирион объявил, что холм Анвар был теперь святым местом обоих народов, и Эорлинги и Наместники должны отныне разделять его охрану и поддержание. В более поздние дни, однако, по мере того как рохиррим росли в силе/власти и численности, в то время как Гондор уменьшался/приходил в упадок и был всегда угрожаем с востока и моря, смотрители Анвара были предоставляемы полностью народом Истфолда, и Лес стал по обычаю частью королевского владения королей Марки. Холм они называли Халифириен, и Лес – Фириенхолт 48.

В более поздние времена день принятия Клятвы был считаем как первый день нового королевства, когда Эорл принял титул короля Марки Всадников. Но в результате было некоторое время, прежде чем рохиррим приняли владение землей, и в течение своей жизни Эорл был известен как повелитель эотеод и король Каленардхона. Термин «Марка» означал пограничную землю, особенно служащую как защита внутренних земель королевства. Синдаринские названия Рохан для Марки и рохиррим для народа были придуманы Халласом, сыном и наследником Кириона, но были часто используемы не только в Гондоре, но и самими эотеод 49.

В день после принятия Клятвы Кирион и Эорл обнялись и попрощались неохотно. Ибо Эорл сказал:
- Господин Наместник, я имею много, что делать, в спешке. Эта земля теперь избавлена от врагов; но они не уничтожены в корне, и за пределами Андуина и под опушками Мирквуда мы не знаем еще, какая опасность таится. Я послал вчера вечером трех вестников на север, всадников храбрых и умелых, в надежде, что один по крайней мере достигнет моего дома прежде меня. Ибо я должен теперь возвращаться сам, и с некоторой силой; моя земля осталась с немногими мужчинами, теми, кто слишком молод, и теми, кто слишком стар; и если они [должны будут] совершить столь великое путешествие, наши женщины и дети, с таким добром, как мы не сможем пожалеть/избавиться, должны быть охраняемы, и только за повелителем эотеод самим они последуют. Я оставлю позади себя всю силу, что я могу выделить, почти половину дружины, что теперь в Каленардхоне. Некоторые отряды/компании конных лучников там будут, чтобы приходить, где нужда позовет, если какие-либо отряды/банды врага все еще подстерегают в земле; но главная сила останется на северо-востоке охранять прежде всего все то место, где балкхот делали переправу через Андуин из Бурых земель; ибо там все еще величайшая опасность, и там также лежит моя величайшая надежда, если я вернусь, вести мой народ в их новую землю со столько малым горем и потерями, как может быть. Если я вернусь, я говорю: но будь уверен, что я вернусь для хранения моей клятвы, если только катастрофа/беда не случится с нами и я не погибну с моим народом на долгой дороге. Ибо таковая должна быть по восточному берегу Андуина всегда под угрозой Мирквуда и наконец должна проходить через долину, что населена [они скитаются там, как привидения] тенью холма, что вы называете Дол-Гулдуром. На западном берегу нет дороги для всадников, равно для великой дружины народа и повозок, даже не будь Горы наводнены орками; и никто не может пройти, немногие или многие, через Двимордене, где живет Белая Владычица и ткет/плетет сети, что никакой смертный не может пройти 50. Восточной дорогой я приду, как я пришел к Келебранту; и пусть те, кого мы призвали в свидетели наших клятв, имеют нас в своем хранении [по-русски говоря, пусть они хранят нас]. Давай расстанемся теперь в надежде! Имею я твое позволение?
- В самом деле ты имеешь мое позволение, - сказал Кирион, - коль скоро я вижу теперь, что это не можно быть иначе. Я понимаю, что в нашей опасности я давал слишком мало мысли опасностям, с которыми вы столкнулись, и чуду вашего прихода сверх пределов надежды через долгие лиги с севера. Награда, что я предложил в радости и полноте сердца при нашем избавлении теперь кажется малой. Но я верю, что слова моей клятвы, которые я не обдумывал заранее, прежде чем я сказал их, не были помещены в мои уста напрасно. Мы расстанемся тогда в надежде.

На манер Хроник, несомненно, много из того, что здесь вложено в уста Эорла и Кириона при их расставании, было сказано и обдумано в обсуждении вечером накануне; но определенно, что Кирион сказал на прощание свои слова касаемо вдохновения своей клятвы, ибо он был человеком малой гордости и великой отваги и щедрости сердца, благороднейший из Наместников Гондора.

IV. Традиция Исилдура.

Говорится, что когда Исилдур вернулся от Войны Последнего Союза, он оставался [какое-то] время в Гондора, устраивая королевство и наставляя Менельдила, своего племянника, прежде чем он сам ушел, чтобы занять королевскую власть Арнора. С Менельдилом и компанией доверенных друзей он совершил путешествие вокруг всех границ, на которые Гондор наложил притязание; и, как они были возвращающимися от северной границы в Анориен, они пришли к высокому холму, что был тогда называем Эйленаэр, но был после назвал Амон-Анвар, «Холм Благоговения» 51. Сей был близко к центру земель Гондора. Они сделали путь/тропу через густые леса его северных склонов и так пришли к его вершине, которая была зеленая и лишенная деревьев. Там они сделали ровное пространство, и у его восточного конца они воздвигли курган; внутрь кургана Исилдур положил урну/шкатулку, что он нес с собой. Зачем он сказал: "Это гробница и мемориал Элендила Правоверного. Здесь она будет стоять в срединной точке королевства Юга в хранении валар, пока королевство длится; и это место будет святым, что никто не осквернит [здесь употреблено «profane», а не «defile», которое обычно делает Зло]. Пусть никакой человек не нарушает ее тишину и мир, если только он не есть наследник Элендила».

Они сделали каменную лестницу от опушки леса до макушки холма; и Исилдур сказал:
- Вверх по этой лестнице пусть никакой человек не поднимается, исключая короля и тех, кого он ведет с собой, если он предлагает [«bid», которое Профессор чаще всего использует в значении «приказывать», но тут, исходя из контекста, кажется очевидным значение «предлагать»] им следовать за ним.
Затем все те присутствующие поклялись о секретности; но Исилдур дал этот совет Менельдилу, что король должен посещать святилище время от времени, и особенно когда он чувствует нужду в мудрости в дни опасности или бедствия; и туда также он должен привести своего наследника, когда он будет полностью выросшим до зрелости, и рассказать ему о создании святилища, и раскрыть ему тайны королевства и другие материи, которые он должен знать.

Менельдил последовал совету Исилдура, и все короли, что пришли после него, вплоть до Ромендакила I (пятого после Менельдила). В его время Гондор был впервые атакован истерлингами 52; и чтобы традиция не была нарушена из-за войны или внезапной смерти, или другого несчастья, он приказал «Традиции Исилдура» быть утвержденной в запечатанном свитке, вместе с другими вещами, что новый король должен знать; и этот свиток был вручен Наместником короля перед его коронацией 53. Это вручение было с тем пор всегда совершаемо, хоть обычай посещения святилища Амон-Анвара со своим наследников был поддерживаем почти всеми королями Гондора.

Когда дни королей пришли к концу, и Гондор был управляем Наместниками, происходящими от Хурина, наместника короля Минардила, было держимо, что все права и обязанности королей были их, «пока Великий король не вернется». Но в вопросе «Традиции Исилдура» они одни были судьями, коль скоро это было известно только им. Они судили, что словами «наследник Элендила» Исилдур имел в виду одного из королевского рода, происходящего от Элендила, кто наследовал трон: но что он не предвидел правления Наместников. Если, в таком случае, Мардил представлял власть короля в его отсутствие 54, наследники Мардила, кто наследовали Наместничество, имели такое же право и обязанность, пока король не вернется; каждый Наместник поэтому имел право посещать святилище, когда он желал, и допускать в него тех, кто пришел с ним, как он находил подходящим. Что до слов «пока королевство длится», они говорили, что Гондор оставался «королевством», управляемым вице-регентом, и что слова должны поэтому быть держанными в понимании [их следует понимать, по-русски говоря] «так долго, как государство Гондор длится».

Тем не менее, Наместники, частью из благоговения, частью от забот королевства, приходили очень редко к святилищу на холме Анвар, исключая когда они брали своего наследника на вершину холма, сообразно обычаю королей. Иногда оно оставалось несколько лет непосещаемым, и, как Исилдур молился/просил, оно было в хранении валар; ибо хоть леса могли вырасти спутанными [переплетенными] и избегаемыми людьми из-за тишины, так что ведущая вверх тропа была потеряна, все еще когда путь был открыт вновь, святилище было находимо не [поврежденным] погодой и неоскверненным, вечнозеленым и в мире под небом, пока королевство Гондор было изменено.

Ибо так случилось, что Кирион, двенадцатый Правящий Наместник, столкнулся с новой и великой опасностью: захватчики угрожали завоеванием всех земель Гондора к северу от Белых гор, и если бы это случилось, падение и разрушение всего королевства должно было вскоре последовать. Как известно из истории, эта опасность была предотвращена только помощью рохиррим; и им Кирион с великой мудростью даровал все северные земли, исключая Анориен, чтобы быть под их собственным правлением и королем, хоть в вечном союзе с Гондором. В королевстве не было больше достаточно людей, чтобы населить северную область, ни даже поддерживать в силе линию фортов вдоль Андуина, что охраняла его восточную границу. Кирион долго обдумывал этот вопрос, прежде чем он даровал Каленардхон Всадникам Севера; и он судил, что его уступка/передача должна изменить полностью «Традицию Исилдура» в отношении к святилищу на Амон-Анвар. К этому месту он привел повелителя рохиррим, и там у кургана Элендила он с величайшей торжественностью принял Клятву Эорла и был отвечен Клятвой Кириона, подтверждая навсегда союз королевств рохиррим и Гондора. Но когда это было сделано, и Эорл вернулся на север, чтобы привести обратно весь свой народ в их новое жилище, Кирион передвинул гробницу Элендила. Ибо он судил, что «Традиция Исилдура» была теперь сделана аннулированной. Святилище не было больше «в срединной точке королевства Юга», но на границах другого королевства; и сверх того слова «пока королевство длится» относились к королевству, как оно было, когда Исилдур говорил, после обследования его границ и определения их. Это было верно, что другие части королевства были потеряны с того дня: Минас-Итиль был в руках назгула, и Итилиен был опустошен; но Гондор не отказался от своего притязания на них. Каленардхон он уступил/передал навсегда под клятвой. Урну/шкатулку поэтому, что Исилдур поместил внутри кургана, Кирион переместил в Почитаемые [места] Минас-Тирита; но зеленый курган оставался как мемориал мемориала. Тем не менее, даже когда он стал местом великого маяка, холм Анвар был все еще местом почитания для Гондора и для рохиррим, кто именовали его на своем собственном языке Халифириен, Святая гора.

[Krakodil]

Примечания к "Кириону и Эорлу"

1. Никакого [письменного] документа не сохранилось с этим заголовком, но несомненно, повествование, данное в третьем разделе («Кирион и Эорл», стр. 388), представляет часть его.

2. Таких, как Книга Королей. [Примечание автора.] – Эта работа была упомянута в открывающем отрывке Приложения А к «Властелину колец» как бывшая (вместе с «Книгой Наместников» и «Акаллабет») среди записей Гондора, которые были открыты Фродо и Перегрину королем Элессаром; но в исправленном издании ссылка была удалена.

3. Восточная бухта, не названная [больше] в другом месте, была великой выемкой в восточной границе Мирквуда, видимой на карте к «Властелину колец».

4 Северяне, по-видимому, были самыми близкими родичами третьему и величайшему из народов Друзей Эльфов, управляемому Домом Хадора. [Примечание автора.]

5. Спасение армии Гондора от полного уничтожения было частью обязано храбрости и верности всадников Северян под [командованием] Мархари (потомка Видугавии «Короля Рованиона»), кто действовал как арьергард. Но силы Гондора причинили такие потери Кибитникам, что они не имели силы достаточно, чтобы напирать своим вторжением, пока не усилились вновь с востока и были довольны на какое-то время завершить свое завоевание Рованиона [Примечание автора].

6. Это интересный факт, не упомянутый, я полагаю, в каком-либо из документов моего отца, что имена ранних королей и принцев Северян и эотеод суть готские по форме, не древнеанглийские (англосаксонские), как в случае Леода, Эорла и более поздних рохиррим. Видугавия – это латинизированное в написании, представляющего готское Видугауйя («лесной житель»), записанное готское имя, и подобно Видумави – готское Видумави [со второй «w»] («лесная дева»). Мархвини и Мархари содержат готское слово «mark», «лошадь», соответствующее древнеанглийскому «mearh», множественное число «mearas», слову, использованному во «Властелине колец» для лошадей Рохана; «wini» «друг» соответствует древнеанглийскому «wine», видимому в именах нескольких королей Марки. Поскольку, как объясняется в Приложении F (II), язык Рохана был «сделан напоминающим древний английский», имена предков рохиррим облечены в формы самого раннего записанного германского языка.

7. Как была форма имени в более поздние дни. [Прим. автора.] – Это древнеанглийское «лошадиный народ»; см. примечание 36.

8. Вышеизложенное повествование не противоречит сообщениям в Приложении А (I, iv и II) к «Властелину колец», хоть оно гораздо короче. Ничего не говорится здесь о войне, воюемой против истерлингов в тринадцатом веке Миналькаром (кто взял имя Ромендакил II), о впитывании многих Северян в армии Гондора тем королем или о браке его сына Валакара с принцессой Северян и Усобице Гондора, что последовала из него [брака]; но оно добавляет определенные черты, которые не упомянуты во «Властелине колец»: что убывание Северян Рованиона было обязано Великой Чуме; что битва, в которой король Нармакил II был убит в году 1856, [которая, как] сказано в Приложении А, была «за Андуином», была в обширных землях к югу от Мирквуда и была известна как Битва на равнинах; и что его великая армия была спасена от уничтожения Кибитниками посредством арьергардной защиты Мархари, потомка Видугавии. Также сделано более ясным здесь, что это было после Битвы на равнинах, что эотеод, остаток Северян, стали отдельным народом, живущим в Долинах Андуина между Карроком и Полями Гладдена.

9. Его дед Телумехтар захватил Умбар и сломил силу/власть Корсаров, и народы Харада были в это время вовлечены в войны и междоусобицы. [Примечание автора.] - Взятие Умбара Телумехтаром Умбардакилом было в году 1810.

10. Великие [изогнутые] в направлении запада излучины Андуина к востоку от леса Фангорн; см. первую цитату, данную в Приложении C к «Истории Галадриэли и Келеборна», стр. 337.

11. О слове «эоред» см. примечание 36.

12. Эта история очень много полнее, чем краткое описание в Приложении А (I, iv) к «Властелину колец»: «Калимехтар, сын Нармакила II, помогаемый восстанием в Рованионе, отомстил за своего отца великой победой над истерлингами на Дагорладе в 1899 г., и на какое-то время опасность была предотвращена».

13. «Узости Леса» должны относиться к узкой «талии» Мирквуда на юге, причиненной выемкой Восточной бухты (см. примечание 3).

14. Справедливо. Ибо нападение, исходящее из Ближнего Харада, - если только оно не имело помощи от Умбара, которая не была в то время доступна - могло более легко быть противостояно и сдержано. Оно не могло пересечь Андуин, и, по мере того, как оно двигалось на север, проходило в сужающуюся землю между рекой и горами. [Примечание автора.]

15. Отдельное примечание, связанное с текстом, отмечает, что в этот период Мораннон был все еще под контролем Гондора, и две Дозорные башни к востоку и западу от него (Башни Зубов) были все еще укомплектованы. Дорога через Итилиен была все еще в полной исправности вплоть до Мораннона; и там она встречала дорогу, идущую на север в сторону Дагорлада, и другую, идущую на восток вдоль линии Эред-Литуи. [Никакая из этих дорог не отмечена на картах "Властелина колец"] Восточная дорога простиралась до точки к северу от места Барад-Дура; она никогда не бывала закончена дальше, и что было сделано, было теперь давно заброшено. Тем не менее, ее первые пятьдесят миль, которые когда-то были полностью построены, значительно ускорили приближение Кибитников.

16. Историки предположили, что это был тот самый холм, как тот, на котором король Элессар сделал свою стоянку в последней битве против Саурона, в которой Третья Эпоха закончилась. Но если так, это был все еще только естественное возвышение, что предлагало малую помеху для всадников и не было насыпано трудом орков. [Примечание автора.] - Отрывки в «Возвращения короля» (V 10), на которые здесь ссылаются, рассказывают, что «Арагорн теперь установил дружину в таком порядке, как мог наилучше быть придуман; и они были выстроены на двух великих холмах раздробленного камня и земли, что орки нагромоздили в годы труда» и что Арагорн с Гэндальфом стояли на одном, в то время как знамена Рохана и Дол-Амрота были подняты на другом.

17. О присутствии Адрахиля Дол-Амротского см. прим. 39.

18. Их прежний дом: в Долинах Андуина между Карроком и полями Гладдена, см. стр. 375.

19. Причина северной миграции эотеод дана в Приложении A (II) к «Властелину колец»: «[Предки Эорла] любили больше всего равнины и наслаждались лошадьми и всеми проявлениями большой ловкости наездничества, но в те дни в средних долинах Андуина было много людей, и, сверх того, тень Дол-Гулдура удлинялась; когда, поэтому, они услышали о низвержении Короля-чародея [в 1975 году], они искали больше места на Севере и выгнали прочь остатки народа Ангмара на восточной стороны гор. Но во дни Леода, отца Эорла, они разрослись быть многочисленным народом и были снова несколько стесненными в земле своего дома». Предводитель переселения эотеод звали Фрумгар; и в Истории лет его [переселения] дата указана как 1977 г.

20. Эти реки, без названия, отмечены на карте к «Властелину колец». Грейлин там показан как имеющий две ветви притоков.

21. Бдительный мир длился с года 2063 по 2460 год, когда Саурон отсутствовал в Дол-Гулдуре.

23. Из более раннего отрывка в этом тексте (стр. 376) складывается впечатление, что никаких Северян не осталось в землях к востоку от Мирквуда после победы Калимехтара над Кибитниками на Дагорладе в 1899 году.

24. Так эти люди были тогда называемы в Гондоре: смешанное слово в общераспространенной речи, от вестрона «балк», «ужасный» и синдаринского «хот», «орда», применяемого к таким народам, как орки. [Примечание автора.] - См. запись «hoth» в Приложении к «Сильмариллиону».

25. Буквы Р-НД-Р, увенчанные тремя звездами, означающие «арандур» (слуга короля), наместника. [Примечание автора.]

26. Он не говорил о мысли, что он имел также в уме: что эотеод были, как он узнал, беспокойными, находя свои северные земли слишком тесными и неплодородными, чтобы поддерживать их численность, которая намного возросла. [Примечание автора.]

27. Его имя было долго помнимо в песне о Рохон Метестель (Всадник Последней Надежды) как Борондир Удалраф (Борондир Бесстременный), ибо он ехал назад с эохере по правую руку от Эорла и был первым, [кто] пересек Лимлайт и прорубил путь к помощи Кириону. Он пал наконец на поле Келебранта, защищая своего повелителя, к великому горю Гондора и эотеод, и был потом положен в гробницу в Почитаемых [местах] Минас-Тирита.

28. Лошадь Эорла. В Приложении А (II) к «Властелину колец» рассказывается, что отец Эорла Леод, кто был укротителем диких лошадей, был сброшен Феларофом, когда он осмелился сесть на него, и так он встретил свою смерть. После этого Эорл потребовал от коня, чтобы тот отказался от своей свободы до конца своей жизни в [качестве] вергельда за его [Эорла] отца; и Фелароф подчинился, хоть он не позволял никакому человеку, кроме Эорла, садиться на него. Он понимал все, что люди говорили, и был таким же долгоживущим, как они, как были его потомки, меарас, «кто не хотел носить никого, кроме короля Марки или его сыновей, до времени Скадуфакса». Фелароф - слово из англосаксонского поэтического словаря, хоть фактически не записанное в дошедшей до нас поэзии: «очень доблестный, очень сильный».

29. Между притоком Лимлайта и Мелководьями. [Примечание автора.] – Это кажется определенно в противоречии к первой цитате, данной в Приложении С к «Истории Галадриэли и Келеборн», стр. 337, где «Северное и Южное Мелководья» суть «два западных изгиба» Андуина, в самую северную из которых Лимлайт впадал.

30. В девять дней они покрыли более чем пятьсот миль по прямой линии, возможно, больше чем шестьсот, как они ехали. Хотя не было больших естественных препятствий на восточном берегу Андуина, много земли было теперь покинуто/в запустении, и дороги или конные тропы, идущие на юг, были потеряны или мало использовались; только на короткие периоды были они способны ехать верхом с [большой] скоростью, и они нуждались также, чтобы экономно расходовать свои собственные силы и [силы] своих лошадей, коль скоро они ожидали битвы, как только они достигнут Мелководий. [Примечание автора.]

31. Халифириен  дважды упоминается во «Властелине колец». В «Возвращении короля V I», когда Пиппин, скача с Гэндальфом на Скадуфаксе в Минас-Тирит, кричал, что он видел огни, Гэндальф ответил: «Маяки Гондора горят, призывая на помощь. Война разгорается. Видишь, огонь на Амон Дин и пламя на Эйленахе; и вот они идут, мчась на запад: Нардол, Эрелас, Мин-Риммон, Каленхад и Халифириен на границах Рохана». В V 3 всадники Рохана на своем пути в Минас-Тирит прошли через Фенмарх, «где справа от них великие дубовые леса поднимались  по окраинам холмов под тенями темного Халифириена у границ Гондора». См. крупномасштабную карту Гондора и Рохана во "Властелине колец".

32. Это была великая нуменорская дорога, соединяющая Два Королевства, пересекая Изен у бродов Изена и Сероструй у Тарбада, и затем на север к Форносту; в другом месте называлась Северо-Южной дорогой. См. стр. 343.

33. Это модернизированное написание англосаксонского hălig-firgen; аналогично Firien-dale для firgen-dæl, Firien Wood для firgen-wudu. [Примечание автора.] - Буква g в англосаксонском слове firgen "гора" стала произноситься как современная "y" [в смысле, игрек, английская "уай"].

34. Минас-Итиль, Минас-Анор и Ортханк.

35. Говорится в другом месте, в примечании о названиях маяков, что «полная система маяков, которая была все еще действующей в Войне Кольца, может быть не старше, чем поселение рохиррим в Каленардхоне примерно пятьюстами годами прежде; ибо ее главная функция была предупредить рохиррим, что Гондор в опасности, или (более редко) наоборот»

36. Согласно примечанию об устроении рохиррим, эоред «не имел точно фиксированной численности, но в Рохане оно [слово] только применялось к Всадникам, полностью подготовленным к войне: мужчинам, служившим в течение срока или в некоторых случаях постоянно, в королевской дружине. Любая значительная группа таких людей, едущих как единое целое в учениях иди на службе, была называема эоред. Но после восстановления рохиррим и реорганизации их сил во дни короля Фолквинэ сотней лет прежде Войны Кольца, «полный эоред» в битвенном порядке был считаем содержать не меньше, чем 120 человек (включая предводителя) и быть одной сотой частью Полного Сбора [военного сбора] Всадников Марки, не включая таковых королевского домохозяйства. [Эоред, с которым Эомер преследовал орков (Две Башни III 2), имел 120 Всадников: Леголас насчитал 105, когда они были далеко, и Эомер сказал, что пятнадцать человек были потеряны в битве с орками]. Никакая такая дружина, конечно, когда-либо не выезжала вся вместе на войну за пределы Марки; но притязание Теодена, что он мог бы в этой великой опасности вывести экспедицию в десять тысяч Всадников («Возвращение короля», V 3), было, несомненно, оправдано. Рохиррим увеличились [числом] с дней Фолквинэ, и прежде нападений Сарумана Полный Сбор, возможно, произвел бы много больше, чем двенадцать тысяч Всадников, так что Рохан не был бы лишен полностью обученных защитников. В результате, благодаря потерям в западной войне, поспешности Сбора и угрозы с севера и востока, Теоден только вывел дружин примерно в шесть тысяч копий, хоть это было все еще величайшей ездой рохиррим, что была записана с прихода Эорла».

Полный сбор конницы был называем эохере (см. примечание 49). Эти слова, а также «эотеод», конечно, англосаксонские по форме, коль скоро настоящий язык Рохана везде переводится так (см. примечание 6 выше): они содержат в качестве первого элемента «eoh», «лошадь». «Эоред», «эород» – записанное англосаксонское слово, его второй элемент произведен от «răd», «езда»; в «эохере» второй элемент «here» - «дружина, армия». Эотеод имеет «theod», «народ» или «земля», и используется и в [названии] самих Всадников, и в [названии] их страны. (Англосаксонское «эорл» в имени Эорла Молодого полностью неродственное слово).

37. Это было всегда сказано во дни Наместников, в любой торжественной декларации, хоть ко времени Кириона (двенадцатого Правящего Наместника) это стало формулой, что, немногие верили, когда-либо произойдет. [Примечание автора.]

38. альфирин: симбельминэ королевских курганов под Эдорасом и уилос, что Туор видел в великом ущелье Гондолина в Древние Дни; см. стр. 73, примечание 27. Альфирин название, но, очевидно, другого цветка, в стихе, что Леголас пел в Минас-Тирите («Возвращение короля», V 9): «Золотые колокольчики раскачиваются маллоса и альфирина / В зеленых полях Лебеннина».

39. Лорд Дол-Амрота имел этот титул. Он был дан его предкам Элендилом, с которым они имели родство. Они были семьей Правоверных, кто отплыли из Нуменора прежде Падения и поселились в земле Белфалас, между устьями Рингло и Гилраин, с твердыней на высоком мысе Дол-Амрот (названном в честь последнего короля Лориэна). [Примечание автора.] – В другом месте говорится (стр. 321), что согласно традиции их дома, первым лордом Дол-Амрота был Галадор (ок. 2004-2129 гг. Третьей Эпохи), сын Имразора нуменорца, кто жил в Белфаласе, и эльфийской леди Митреллас, одной из спутниц Нимродели. Примечание, только что процитированное, кажется, предполагает, что эта семья Правоверных поселилась в Белфаласе с твердыней на Дол-Амроте прежде Падения Нуменора; и если это так, эти два утверждения могут быть согласованы на предположении, что линия/род принцев и а самом деле место их проживания восходят к более чем двум тысячам лет до дней Галадора, и что Галадор назывался первым лордом Дол-Амрота, потому что не было вплоть до его времени (после утопания Амрота в 1981 году), чтобы Дол-Амрот был так назван. Дополнительная трудность – присутствие Адрахиля из Дол-Амрота (очевидно, предка Адрахиля, отца Имрахиля, лорда Дол-Амрота во время Войны Кольца) как командующего силами Гондора в битве против Кибитников в 1944 году (стр. 379-81); но может быть предположено, что этот более ранний Адрахиль не был называем «Дол-Амротским».

В то же время [хоть ] не невозможные, эти объяснения, чтобы сохранить согласованность, кажутся мне быть менее вероятными, чем таковое с двумя различными и независимыми «традициями» происхождения лордов Дол-Амрота.

40. Буквы были [тут эльфийские, они с клавиатуры не отображаются] (L • ND • L): имя Элендила без огласовок, которое он использовал как знак и надпись на своих печатях. [Примечание автора.]

41. Амон-Анвар был фактически возвышенным местом, ближайшим к середине линии от впадение Лимлайта к южному мысу Тол-Фалас; и расстояние от него до Бродов Изена было равно его расстоянию от Минас-Тирита. [Примечание автора.]

42. Хотя и несовершенно; ибо она была в древних терминах и создана в форме стихов и высокой речи, что были используемы рохиррим, в которых Эорл имел великую искусность. [Примечание автора.] – Кажется, нет какой-либо другой версии Клятвы Эорла сохранившейся, кроме таковой на Всеобщем Наречии, данной в тексте.

43. Тут полстраницы стандартного издания дословный переклад квеньи на понятный с объяснением всех падежей и препозиций. Переводить это не буду, я еще в своем уме.

44. И не была используема снова, пока король Элессар не вернулся и не возобновил обязательство в том же самом месте с королем рохиррим Эомером, восемнадцатым потомком, [считая] от Эорла. Было держано законным только для короля Нуменора призывать Эру в свидетели, и тогда только в самых серьезных и торжественных случаях. Род королей пришел к концу в Ар-Фаразоне, кто погиб в Падении; но Элендил Воронда был происходящим от Тар-Элендила, четвертого короля, и был считаем быть законным повелителем Правоверных, кто не принимал участия в восстании королей и был сохранен от уничтожения. Кирион был Наместником королей, происходящих от Элендила, и, что касается Гондора, имел, как регент, всю их силу/власть – пока король не придет снова. Тем не менее его клятва поразила тех, кто слышал ее, и наполнила их трепетом/благоговением, и была одна (помимо и сверх почитаемой гробницы) достаточной, чтобы освятить место, где она была произнесена. [Примечание автора.] – Имя Элендила Воронда, «[Право]верный», которое появляется также в Клятве Кириона, было в этом примечании сначала написано «Воронвэ», что в Клятве есть существительное, означающее «верность, стойкость». Но в Приложении А (I, ii) к «Властелину колец» Мардил, первый Правящий Наместник Гондора, назван «Мардил Воронвэ «Стойкий»»; и в Первую эпоху эльф Гондолина, кто вел Туора из Виньямара, был назван Воронвэ, что в «Указателе к Сильмариллиону» я подобным образом перевел как «Стойкий».

45. См. первую цитату в Приложении C к «Истории Галадриэли и Келеборна», стр. 337-81.

46. Эти названия даны на синдарине согласно употреблению Гондора; но многие из них были именованы заново эотеод, будучи изменениями более старых имен, чтобы подходить к их собственному языку, или названиями их собственного создания. В повествовании «Властелина колец» названия на языке рохиррим по большей части используются. Так, Ангрен = Изен; Ангреност = Изенгард; Фангорн (который также используется) = Энтвуд; Онодло = Энтомойка; Гланхир = Рубежный Поток (оба означают «пограничный поток»). [Примечание автора.] – Название реки Лимлайт озадачивает. Существуют две версии текста и примечание на этом этапе, из одного из которых следует, что синдаринское название было Лимлих, адаптированное на языке Рохана как Лимлихт («модернизированное» как Лимлайт). В другой (более поздней) версии Лимлих заменен загадочно, на Лимлихт в тексте так, что он становится синдаринской формой. В другом месте (стр. 364) синдаринское название этой реки дано как Лимлайт. Ввиду этой неопределенности я включил в текст «Лимлайт». Каким бы первоначальное синдаринское название ни было, по крайней мере ясно, что роханская форма была изменением его, а не переводом, и что его значение было неизвестно (хотя в примечании, написанном намного раньше, чем любое из вышеперечисленных, название Лимлайт, сказано, [является] частичным переводом эльфийского Лимлинт, «быстро-светлый»). Синдаринские названия Энтомойки и Рубежного Потока находятся только здесь; с Онодло ср. Онодрим, Энид, энтов («Властелин колец», Приложение F, «О других расах»).

47. Атрад Ангрен: см. стр. 343, где синдаринское название для Бродов Изена дано как Этреайд Энгрин. Кажется тогда, что существовали и единственное, и множественное число названия Брода (Бродов).

48. В других местах лес всегда называется лесом Фириен [Фириенским лесом] (сокращение от Халифириенского леса). Фириенхолт – слово, записанное в англосаксонской поэзии (firgenholf) — означает то же самое: «горный лес». См. примечание 33.

49. Авторское примечание на полстраницы насчет как правильно на синдарине, да как оно там было записано, да англосаксонские корни-приставки. Переводить опять не буду.

50. Эорл, похоже, не был убежден знаком доброй воли Белой Владычицы; см. стр. 387.

[Krakodil]

"Битвы на Бродах Изена" (из "Неоконченных сказаний")

V

БИТВЫ НА БРОДАХ ИЗЕНА
   
Главными препятствиями к легкому завоеванию Рохана Саруманом были Теодред и Эомер: они были энергичными людьми, преданными королю, и высоко в его привязанностях, как его единственный сын и сын его сестры; и они делали все, что могли, чтобы препятствовать влиянию на него, что Грима приобрел, когда здоровье короля начало ухудшаться. Это случилось рано в году 3014, когда Теодену было шестьдесят шесть; его болезнь могла, таким образом, быть обязанной естественным причинам, хоть рохиррим обычно жили до близко или за пределы своих восьмидесяти лет. Но она могла вполне быть вызвана или увеличена тонкими ядами, даваемыми Гримой. В любом случае теоденово чувство слабости и зависимости от Гримы было в большой степени обязано коварству и умению внушений этого злого советника. Это была его политика привести его главных оппонентов в недоверие с Теоденом и, если возможно, избавиться от них. Оказалось невозможным направить их к разногласиям одного с другим: Теоден прежде своей «болезни» был много любим всеми своими родичами и народом, и верность Теодреда и Эомера оставалась непоколебимой, даже в его очевидном слабоумии. Эомер был также не амбициозным человеком, и его любовь и уважение к Теодреду (тринадцатью годами старше, чем он) были только вторыми после его любви к его приемному отцу 1. Грима поэтому пытался играть ими один против другого в уме Теодена, представляя Эомера как постоянно жаждущего увеличить свой собственный авторитет и действовать без консультаций с королем или наследником. В этом он имел некоторый успех, который принес плоды, когда Саруман наконец преуспел в достижении смерти Теодреда.

Это было ясно видимо в Рохане, когда истинные отчеты о битвах у Бродов были известны, что Саруман отдал особые приказы, что Теодред должен быть любой ценой убит. В первой битве все его свирепейшие воины вступили в бой в безрассудных нападениях на Теодреда и его стражу, пренебрегая другими событиями битвы, которые могли в другом случае привести к гораздо более вредному поражению для рохиррим. Когда Теодред был наконец убит, саруманов командир (несомненно, по приказу) казался удовлетворен на какое-то время, и Саруман сделал ошибку, фатальную, как оказалось, не бросив немедленно больше сил и не приступив сразу к массовому вторжению в Вестфолд 2; хоть доблесть Гримбольда и Эльфхельма способствовала его промедлению. Если бы вторжение в Вестфолд началось пятью днями ранее, может быть мало сомнений, что подкрепления из Эдораса никогда не пришли бы близко к Хельмову Ущелью, но были бы окружены и разгромлены на открытой равнине; если бы, в самом деле, Эдорас сам не был бы атакован и взят прежде прибытия Гэндальфа 3.

Бывало сказано, что доблесть Гримбольда и Эльфхельма способствовала промедлению Сарумана, которое оказалось катастрофическим для него. Сообщение выше, возможно, недооценивает ее важность.

Изен спускался быстро от своих истоков над Изенгардом, но на плоской земле Врат он становился медленным, пока он не поворачивал к западу; затем он продолжал течь через страну, спускающуюся долгими склонами вниз, в низко лежащие прибрежные земли самого дальнего Гондора и Энедвайта, и он становился глубоким и быстрым. Прямо над этим западным сгибом были Броды Изена. Там река была широкой и мелкой, проходя двумя рукавами вокруг большого островка [здесь употреблен редкий вариант слова «ait», которое означает маленький островок на реке, обычно длинный и узкий, намытый течением], по каменистому уступу, покрытому камнями и галькой, принесенными с севера. Только здесь, к югу от Изенгарда, было возможным для больших сил, особенно тяжеловооруженных или конных, пересечь реку. Саруман, таким образом, имел это преимущество: он мог посылать свои войска вниз по обоим берегам Изена и атаковать Броды, если они были удерживаемы против него, с обеих сторон. Любая его сила к западу от Изена могла, если необходимо, отступить к Изенгарду. С другой стороны, Теодред мог посылать людей через Броды, либо в достаточной силе, чтобы вступать в бой с отрядами Сарумана, либо защищать западный плацдарм; но если они были бы разбиты, они не имели бы отступления, исключая назад через Броды с врагами по пятам и, возможно, также ожидающими их на восточном берегу. К югу и западу вдоль Изена они не имели пути домой 4, если только они не были обеспечены провизией для долгого путешествия в Западный Гондор.

Нападение Сарумана не было непредвиденным, но оно пришло скорее, чем было ожидаемо. Разведчики Теодреда предупреждали его о сборе отрядов перед Воротами Изенгарда, главным образом (как казалось) на западном берегу Изена. Он поэтому укомплектовал подступы, восточный и западный, к Бродам крепкими пешими людьми из ополчения Вестфолда. Оставив три отряда Всадников, вместе с табунами и запасными скакунами, на восточном берегу, он сам переправился с главной силой своей кавалерии: восемью отрядами и отрядом лучников, намереваясь разгромить армию Сарумана, прежде чем она будет полностью готова.

Но Саруман не раскрыл своих ни намерений, ни полной силы своих сил. Они были уже на марше, когда Теодред выступил. Примерно двадцатью милями севернее Бродов он столкнулся с их авангардом и рассеял его с потерями. Но когда он продолжил ехать, чтобы атаковать главную дружину, сопротивление усилилось. Враг был фактически на позициях, приготовленных для события, позади траншей, укомплектованных пикинерами, и Теодред в ведущем эореде был остановлен и почти окружен, ибо новые силы, спешащие из Изенгарда, были теперь обходящими его с фланга на западе.

Он был высвобожден натиском отрядов, подходящими сзади него; но как он глядел на восток, он был встревожен. Было тусклое и туманное утро, но туманы были теперь катящимися обратно через Врата под ветром с запада, и на расстоянии восточнее реки он разглядел другие силы, теперь спешащие в направлении к Бродам, хоть их сила не могла быть догадываема. Он сразу приказал отступление. Это Всадники, хорошо обученные маневру, выполнили в добром порядке и с малой дальнейшей потерей; но враг не был стряхнут или надолго обогнан, ибо отступление было часто промедлено, когда арьергард под [командованием] Гримбольда был вынужден из последних сил защищаться и отбрасывать назад самых жаждущих из их преследователей.

Когда Теодред достиг Бродов, день был убывающим. Он поставил Гримбольда на командование гарнизоном западного берега, подкрепленным пятьюдесятью спешившимися Всадниками. Остаток своих Всадников и всех лошадей он сразу отправил через реку, исключая свой собственный отряд: этими пешком он укомплектовал островок, чтобы прикрыть отступление Гримбольда, если он будет отброшен. Это было едва сделано, когда катастрофа пришла. Восточная сила Сарумана спустилась с неожиданной скоростью; она была намного меньше, чем западная сила, но более опасная. В ее авангарде были сколько-то дунлендингских всадников и великая свора ужасных орочьих волчьих всадников, которых лошади боялись 5. Позади них шли два батальона свирепых уруков, тяжело вооруженных, но тренированных двигаться с великой скоростью много миль. Всадники и волчьи всадники набросились на табуны и охраняемых лошадей и убивали или рассеивали их. Гарнизон восточного берега, застигнутый внезапным нападением стянутых уруков, был сметен прочь, и Всадники, что только что переправились с запада, были пойманы все еще в беспорядке, и хоть они сражались отчаянно, он были гонимы от Бродов вдоль линии Изена с уруками в преследовании.

Как только враг овладел восточным концом Бродов, там появился отряд людей или орколюдей (очевидно, посланных для этой цели), свирепых, одетых в кольчуги и вооруженных топорами. Они поспешили к островку и атаковали его с обеих сторон. В то же самое время Гримбольд на западном берегу был атакован силами Сарумана на той стороне Изена. Как он смотрел на восток, встревоженный звуками битвы и отвратительными орочьими победными криками, он увидел людей с топорами [«топорщиков», да, но это совсем не по-русски], гонящих людей Теодреда с берегов островка по направлению к низкому холмику в его центре, и он услышал великий голос Теодреда, кричащий «Ко мне, Эорлинги!» Сразу Гримбольд, взяв немногих людей, что стояли вблизи него, побежал назад к островку. Так яростен был его натиск на арьергард атакующих, что Гримбольд, человек великой силы и роста, прорубил свой путь сквозь [них], пока с двумя другими он не достиг Теодреда, из последних сил защищающегося на холмике. Слишком поздно. Как он [Гримбольд] пришел рядом с ним [Теодредом], Теодред упал, срубленный великим оркочеловеком. Гримбольд убил его и стоял над телом Теодреда, думая его мертвым; и там он сам вскоре бы погиб, если бы не приход Эльфхельма.

Эльфхельм был едущим в спешке по конной дороге из Эдораса, ведя четыре отряда в ответа на призывы Теодреда; он был ожидающим битву, но еще не [раньше, чем] несколько дней. Но вблизи скрещения конной дороги с дорогой вниз из Ущельной 6 его едущие впереди всадники по правому флангу доложили, что два волчьих всадника были видены снаружи в полях. Чувствуя, что вещи были неладны, но не повернул в сторону к Хельмову Ущелью на ночь, как он намеревался, но поскакал со всей скоростью к Бродам. Конная дорога поворачивала на северо-запад после своей встречи с Ущельной дорогой, но снова изгибалась резко на запад, когда поравнялась с Бродами, к которым она приближалась прямым путем примерно двух миль длиной. Эльфхельм, таким образом, не слышал и не видел ничего из сражения между отступающим гарнизоном и уруками к югу от Бродов. Солнце село, и свет был тускнеющим, когда он приблизился к последнему изгибу дороги и там неожиданно встретил несколько лошадей без присмотра и немногих беглецов, кто рассказал ему о катастрофе. Хоть его люди и лошади были теперь уставшими, он поехал так быстро, как мог, по прямому [участку дороги], и, как он пришел в видимость восточного берега, он приказал своим отрядам атаковать.

Это был черед изенгардцев быть застанными врасплох. Они услышали гром копыт и увидели приближающуюся, как черные тени против [т.е. на фоне] темнеющего востока, великую дружину (как казалось) с Эльфхельмом во главе, и рядом с ним белый штандарт, несомый как путеводный знак тем, кто следовал. Немногие устояли на своих позициях. Большинство бежало на север, преследуемые двумя отрядами Эльфхельма. Остальных он спешил, чтобы охранять восточный берег, но сразу с людьми своего собственного отряда бросился к островку. Люди с топорами были теперь пойманы между выжившими защитниками и натиском Эльфхельма, с обоими берегами все еще удерживаемыми рохиррим. Они продолжали сражаться, но прежде конца были убиты все до одного. Эльфхельм сам, однако, подскочил к холмику; и там он нашел Гримбольда сражающимся с двумя великими людьми с топорами за обладание телом Теодреда. Одного Эльфхельм сразу убил, и другой пал перед Гримбольдом.

Они наклонились затем, чтобы поднять тело, и нашли, что Теодред все еще дышит; но он жил только долго достаточно, чтобы сказать свои последние слова: «Позволь мне лежать здесь – хранить Броды, пока Эомер не придет!» Наступила ночь. Грубый/резкий рог прозвучал, и затем все было тихо. Атака на западный берег прекратилась, и враг там растворился прочь в темноте. Рохиррим держали Броды Изена; но их потери были тяжелы, не в последнюю очередь в лошадях; сын короля был мертв, и они были лишенными лидера и не знали, что может еще случиться.

Когда после холодной и бессонной ночи серый свет вернулся, не было никакого знака изенгардцев, исключая тех многих, что они оставили мертвыми на поле. Волки были завывающими вдалеке, ожидая живых людей уйти. Многие люди, рассеянные внезапной атакой изенгардцев, начали возвращаться, некоторые все еще верхом, некоторые ведя лошадей вновь пойманных. Позже утром большинство Всадников Теодреда, что были прогнаны на юг вниз по реке батальоном черных уруков, пришли обратно потрепанные битвой, но в добром порядке. Они имели похожий рассказ, чтобы рассказать. Они пришли к стоянке [«stand» в данном случае – это остановка для защиты или сопротивления] на низком холме и приготовились защищать ее. Хоть они отвели часть атакующих сил Изенгарда, отступление на юг без припасов было в итоге безнадежным. Уруки противостояли любой попытке прорваться на восток и были гонящими их в направлении теперь враждебной страны дунлендингского «западного рубежа». Но как Всадники приготовились противостоять их нападению, хоть теперь была полная ночь, рог прозвучал; и вскоре они обнаружили, что враг ушел. Они имели слишком мало лошадей, чтобы попытаться [осуществить] какое-либо преследование или даже действовать как разведчики, насколько это было бы полезно ночью. Спустя какое-то время они начали осторожно продвигаться на север снова, но не встретили никакого противодействия. Они думали, что уруки ушли обратно, чтобы подкрепить их оплот на Бродах, и ожидали там, чтобы встретить в битве снова, и они много удивлялись найти рохиррим под полным контролем [в смысле, ожидали встретить орков, а тут рохиррим дееспособные]. Это было только позже, что они открыли, куда уруки ушли.

Так кончилась Первая битва у Бродов Изена. О Второй битве никаких таких ясных отчетов не было когда-либо сделано, благодаря более великим событиям, что непосредственно последовали [за ней]. Эркенбранд Вестфолдский принял командование Западной маркой, когда новости о падении Теодреда достигли его в Хорнбурге на следующий день. Он послал всадников с поручением в Эдорас, чтобы объявить это и нести Теодену последние слова его сына, добавив свою собственную мольбу, что Эомер должен быть послан сразу со всей помощью, что могла быть выделена 7. «Пусть защита Эдораса будет создана здесь на западе, - сказал он, - и не ждать, пока он сам будет осажден». Но Грима использовал краткость этого совета, чтобы содействовать своей политике промедления. Это не было вплоть до его поражения Гэндальфом, что какое-либо действие было принято. Подкрепление с Эомером и самим королем выступило после полудня 2 марта, но той ночью Вторая битва была сражаема и проиграна, и вторжение в Рохан началось.

Эркенбранд не сразу сам отправился на поле боя. Все было в смятении. Он не знал, какие силы он мог собрать в спешке; равно не мог он еще оценить потери, что войска Теодреда фактически понесли. Он судил правильно, что вторжение было неминуемым, но что Саруман не дерзнул бы пройти на восток, чтобы атаковать Эдорас, в то время как крепость Хорнбург была не принуждена к капитуляции, если она была укомплектована и хорошо снабжена. Этим делом и собиранием тех людей Вестфолда, как он мог, он был занят три дня. Командование в поле он дал Гримбольду, пока он не мог прийти сам; но он не мог брать на себя никакого командования над Эльфхельмом и его Всадниками, кт принадлежали к Военному Сбору Эдораса. Два командующих были, однако, друзьями и равно верными и мудрыми людьми, и между ними не было разногласий; порядок расположения их сил был компромиссом между их разными мнениями. Эльфхельм считал, что Броды не были больше важны, но скорее [были] ловушкой, чтобы ловить/запутывать людей, лучше расположенных в другом месте, коль скоро Саруман мог определенно посылать силы вниз по каждой стороне Изена, как соответствовало его цели; и его непосредственной целью, несомненно, было бы захватить Вестфолд и осадить Хорнбург, прежде чем какая-либо эффективная помощь могла прийти из Эдораса. Его армия или большинство ее должна была поэтому спуститься по восточной стороне Изена; ибо хоть тем путем, через более пересеченную местность без дорог, их приближение будет медленнее, они не должны будут форсировать проход Бродов. Эльфхельм поэтому советовал, что Броды должны быть оставлены; все имеющиеся пешие люди должны быть собраны на восточной стороне и размещены в позиции, чтобы задерживать продвижение врага: длинная линия повышающейся земли с запада на восток несколькими немногими милями к северу от Бродов; но кавалерия должна быть отведена восточнее к точке, от которой, когда приближающийся враг будет занят боем с обороной, атака с величайшим ударом могла быть нанесена на их фланг и загнать их в реку. «Пусть Изен будет их ловушкой, а не нашей!»

Гримбольд, с другой стороны, был нежелающим оставлять Броды. Это было частью обязано традиции Вестфолда, в которой он и Эркенбранд были выращены; но это было не без причины. «Мы не знаем, - сказал он, - какую силу Саруман имеет все еще под своим командованием. Но если это действительно его цель разорить Вестфолд и загнать его защитников в Хельмово Ущелье и там сдержать их, тогда она [сила] должна быть очень велика. Непохоже, что он покажет ее всю сразу. Как только он догадается или обнаружит, как мы расположили нашу оборону, он определенно пошлет великую силу со всей скоростью вниз по дороге из Изенгарда и, пересекши незащищенные Броды, придет в наш тыл, если мы все соберемся на севере».

В конце концов Гримбольд укомплектовал западный конец Бродов большей частью своих пеших солдат; там они были на сильной позиции в земляных фортах, что охраняли подходы. Он остался с остатком своих людей, включая что осталось ему от конницы Теодреда, на восточной стороне. Островок он оставил голым 8. Эльфхельм, однако, отвел своих Всадников и занял свою позицию на линии, где он хотел главной обороне стоять; его цель была разглядеть так быстро, как можно было любую атаку, спускающуюся на восток от реки, и рассеять ее, прежде чем она могла достичь Бродов.

Все пошло неблагоприятно, как, скорее всего, оно было бы сделано в любом случае: сила Сарумана была слишком велика. Он начал свою атаку днем, и прежде полудня 2 марта сильная сила его лучших бойцов, спустившись дорогой из Изенгарда, атаковала форты на западе Бродов. Эта сила была фактически только малой частью тех, которые он имел в руке, не более, чем он полагал достаточной, чтобы избавиться от ослабленной обороны. Но гарнизон Бродов, хоть значительно превосходимый численностью, сопротивлялся упрямо. Наконец, однако, когда оба форта были сильно заняты битвой, отряд уруков взломал проход между ними и начал переправляться через Броды. Гримбольд, веря в Эльфхельма, [что тот] задержит атаку на восточном берегу, пришел поперек со всеми людьми, что он оставил, и отбросил их назад – на какое-то время. Но вражеский командующий затем бросил в [бой] батальон, что не был [еще] введен в дело, и разрушил обороны. Гримбольд был вынужден отступить через Изен. Это было тогда вблизи заката. Он [Гримбольд] понес большие потери, но причинил намного более тяжелые потери врагу (по большей части оркам), и он все еще держал восточный берег крепко. Враг не пытался пересечь Броды и с боем вести свой путь вверх по крутым склонам, чтобы выбить его; еще нет.

Эльфхельм был не способен принять участие в этом действии. В сумерках он отвел свои отряды [хотя в военном смысле «company» - это рота, но оно здесь как-то не очень уместно] и отступил в направлении лагеря Гримбольда, поместив своих людей группами на некотором расстоянии от него, чтобы действовать как прикрытие против нападения с севера и востока. С южного направления они не ожидали зла и надеялись на подмогу. После отступления через Броды посыльные всадники были отправлены сразу Эркенбранду и в Эдорас, рассказывающие об их бедственном положении. Боясь, действительно зная, что более великое зло случится с ними невдолге, если только помощь сверх пределов надежды не достигнет их быстро, защитники приготовились делать, что они могли, чтобы задержать приближение Сарумана, прежде чем они будут разгромлены 9. Бо́льшая часть стояла к оружию [в смысле, с оружием в руках], только немногие временами пытаясь урвать такой краткий отдых и сон, какой могли. Гримбольд и Эльфхельм были бессонными, ожидая рассвета и страшась того, что он может принести.

Им не пришлось ждать так долго. Была еще не полночь, когда точки красного света были видимы приходящими с севера и уже приближающимися к западу от реки. Это был авангард всех оставшихся си Сарумана, что он теперь ввел в битву для завоевания Вестфолда 10. Они наступали с великой скоростью, и внезапно вся дружина вспыхнула пламенем, как казалось. Сотни факелов были зажжены от тех, несомых предводителями войск, и собрав в свой поток силы, уже комплектовавшие западный берег, они пронеслись через Броды, как река огня, с великим криком ненависти. Великий отряд [рота] лучников могла бы заставить их раскаиваться в свете их факелов, но Гримбольд имел только горстку лучников. Он не мог держать восточный берег и отступил от него, образуя великую стену щитов вокруг своего лагеря. Вскоре тот был окружен, и нападающие бросали факелы среди них, и некоторые они посылали высоко вверх над головами щитовой стены, надеясь зажечь пожары среди запасов/складов и напугать тех лошадей, что Гримбольд все еще имел. Но стена щитов держалась. Тогда, коль скоро орки были меньшей пользы в такой борьбе из-за своего роста, свирепые отряды дунлендингских жителей холмов были брошены против нее [стены щитов]. Но при всей своей ненависти дунлендинги были все еще боящимися рохиррим, если они встречались лицом к лицу, и они были также менее искусны в военном деле и менее хорошо вооружены 11. Стена щитов все еще держалась.

Тщетно Гримбольд ожидал помощи, чтобы пришла от Эльфхельма. Никто не пришел. Наконец тогда он решил осуществить, если он сможет, план, что он уже создал, если бы он оказался в столь отчаянном положении. Он наконец осознал мудрость Эльфхельма и понял, что хоть его люди могли продолжать сражаться, пока все не будут убиты, и стали бы, если бы он приказал это, такая доблесть не помогла бы Эркенбранду: любой человек, что мог вырваться и бежать на юг, был бы более полезен, хоть он мог показаться бесславным.

Ночь была пасмурной и темной, но теперь растущая луна начала мерцать сквозь плывущие облака. Ветер был дующим с востока: предвестник великой бури, что, когда день придет, пройдет над Роханом и разразится над Хельмовым Ущельем следующей ночью. Гримбольд был сознающим внезапно, что большинство факелов было погашено, и ярость атаки утихла 12. Он поэтому сразу усадил верхом тех всадников, для кого лошади были доступны, немногим больше, чем половина эореда, и поместил их под командование Дунхере 13. Стена щитов была открыта с восточной стороны, и Всадники прошли сквозь [нее], гоня назад своих нападавших с той стороны; затем, разделившись и развернувшись кругом, они атаковали врага к северу и югу от лагеря. Внезапный маневр был на мгновение успешным. Враг был растерян и встревожен; многие думали поначалу, что большая сила Всадников пришла с востока. Гримбольд сам остался пешим с арьергардом отборных людей, уже выбранных, и прикрытые на данный момент ими и Всадниками под [командованием] Дунхере, оставшиеся отступали с той скоростью, какой могли. Но командующий Сарумана вскоре понял, что стена щитов была сломана и защитники в бегстве. К счастью, луна была настигнута облаком, и все было темно снова, и он был в спешке. Он не позволил своим войскам следовать преследованию беглецов далеко в темноту теперь, когда Броды были захвачены. Он собрал свои силы так хорошо, как мог, и направился дорогой на юг. Так это было, что бо́льшая часть людей Гримбольда выжила. Они были рассеяны ночью, но, как он приказал, они проложили свои пути прочь от Дороги, восточнее великого поворота. где она изгибалась на запад в направлении Изена. Они были рады, но изумлены не встретить никакого врага, не зная, что большая армия уже несколькими часами прежде прошла на юг, и что Изенгард был теперь охраняем немногими, кроме его собственной силы стены и ворот 14. Это было по этой причине, что никакая помощь не пришла от Эльфхельма. Более чем половина сил Сарумана была фактически выслана вниз к востоку от Изена. Они наступали более медленно, чем западная дивизия, ибо земля была более неровной и без дорог; и они не несли света. Но перед ними, быстрые и бесшумные, шли несколько отрядов ужасающих волчьих всадников. Прежде чем Эльфхельм имел какое-либо предупреждение о приближении врага на его стороне реки, волчьи всадники были между ним и лагерем Гримбольда, и они были также пытающимися окружить каждую из его маленьких групп Всадников. Было темно, и все его силы были в беспорядке. Он собрал всех, что мог, в тесную массу всадников, но он был вынужден отступать в направлении востока. Он не мог достичь Гримбольда, хоть он знал, что тот был в затруднительном положении, и собирался прийти ему на помощь, когда [был] атакован волчьими всадниками. Но он также догадывался правильно, что волчьи всадники были только предвестниками силы, намного слишком великой для него, чтобы противостоять [ей], что направлялась по южной дороге. Ночь была медленно тянущейся, он мог только ждать рассвета.
 
То, что последовало, менее ясно, коль скоро только Гэндальф имел полное знание об этом. Он получил новости о катастрофе только в конце дня 3 марта 15. Король был тогда в точке недалеко к востоку от соединения с Дорогой ветви, идущей к Хорнбургу. Оттуда было около девяноста миль по прямой линии до Изенгарда; и Гэндальф, должно быть, ехал туда с величайшей скоростью, что Скадуфакс мог распоряжаться. Он достиг Изенгарда в ранней темноте 16 и ушел снова не более чем через двадцать минут. Равно в путешествии наружу, когда его прямой маршрут должен был вести его близко к Бродам, и в его возвращении на юг, чтобы найти Эркенбранда, он должен был встретить Гримбольда и Эльфхельма. Они были убеждены, что он был действующим для короля, не только его появлением на Скадуфаксе, но также его знанием имени посыльного всадника, Кеорла, и вести, что тот принес; и они приняли как приказы совет, что он дал 17. Людей Гримбольда он послал на юг, чтобы присоединиться к Эркенбранду.

 
ПРИМЕЧАНИЯ

1. Эомер был сыном сестры Теодена Теодвин и Эомунда Истфолдского, главного Маршала Марки. Эомунд был убит орками в 3002 году, и Теодвин умерла вскоре после; их дети Эомер и Эовин были тогда взяты жить в доме короля Теодена, вместе с Теодредом, единственным ребенком короля. («Властелин колец», Приложение A (II).)

2. Энты здесь оставлены вне расчета, как они были [оставлены] всеми, исключая Гэндальфа. Но если бы Гэндальф не смог вызвать подъем энтов несколькими днями ранее (как из повествования было определенно невозможно), это не спасло бы Рохан. Энты могли разрушить Изенгард и даже взять в плен Сарумана (если бы после победы он сам не последовал бы за своей армией). Энты и хуорны, с помощью таких Всадников восточной Марки, что еще не были участвовавшими в бою, могли уничтожить силы Сарумана в Рохане, но Марка была бы в руинах и лишенной лидера. Даже если Красная Стрела нашла бы кого-либо с полномочием принять ее, зову из Гондора не было бы уделено внимания – или, самое большее, немногие отряды усталых людей достигли бы Минас-Тирита, слишком поздно, исключая погибнуть с ним. [Примечание автора.] - О Красной Стреле см. «Возвращение короля V 3», где она была принесена Теодену посыльным всадником из Гондора как знак нужды Минас-Тирита.

3. Первая битва у Бродов Изена, в которой Теодред был убит, была сражаема 25 февраля; Гэндальф достиг Эдораса семью днями позже, 2 марта («Властелин колец», Приложение В, 3019 год). См. прим. 7.

4. За пределами Врат земля между Изеном и Адорном была номинально частью королевства Рохана; ибо хоть Фолквинэ вновь притязал на нее, выгнав вон дунлендингов, что оккупировали ее, народ, что оставался, был в основном смешанной крови, и их верность Эдорасу была слабой: убийство их лорда Фреки королем Хельмом было все еще помнимо. В самом деле, в то время они были более расположены принять сторону Сарумана, и многие из их воинов вступили в силы Сарумана. В любом случае с запада в их землю не было пути, исключая для храбрых пловцов. [Примечание автора.] – Область между Изеном и Адорном была объявлена быть частью королевства Эорла во время Клятвы Кириона и Эорла: см. с. 395.

В году 2754 Хельм Молоторукий убил кулаком своего самонадеянного/нахального вассала Фреку, лорда земель по обоим берегам Адорна; см. «Властелин колец», Приложение A (II).

5. Они были очень быстрыми и умелыми в избегании организованных людей в тесном строю, будучи используемыми по большей части, чтобы уничтожать изолированные группы или выслеживания беглецов; но при нужде они проходили с безрассудной яростью сквозь любые бреши в отрядах всадников, рубя животы лошадей. [Примечание автора.]
       
6. «Ущельная» [The Deeping]: так написано и явно правильно, коль скоро оно встречается снова позже. Мой отец отмечал в другом месте, что Ущельная долина (и Ущельный поток) должна быть читаема так [в оригинале через дефис], скорее чем [в оригинале то же, но без дефиса], «коль скоро «Ущельная» - это не глагольное окончание, но таковое, указывающее на отношение: долина или глубокая долина [в оригинале слово, пришедшее из валлийского, а потом его же значение на английском], принадлежащие к Ущелью (Хельмову Ущелью), к которому она вела». (Заметки к «Номенклатуре в помощь переводчикам», опубликованные в «Компасе Толкина» под редакцией Джареда Лобделла, 1975, стр. 181.)

7. Вести не достигли Эдораса до около полудня 27 февраля. Гэндальф пришел туда рано утром 2 марта (Февраль имел тридцать дней!): было, таким образом, как Грима сказал, тогда не полных пять дней с [того времени, как] вести о смерти Теодреда достигли короля. [Примечание автора.] – Отсылка к «Две башни, III, 6».

8. Сказано, что он установил на кольях вокруг всего островка головы вооруженных топорами воинов, что были убиты там, но над поспешным курганом Теодреда в середине было установлено его знамя. «Это будет защитой достаточно», - сказал он. [Примечание автора.]

9. Это, говорится, было решением Гримбольда. Эльфхельм не покинул бы его, но был бы он сам командующим, он оставил бы Броды под покровом ночи и отступил бы на юг, чтобы встретить Эркенбранда и нарастить силы все еще доступные для защиты Ущельной долины и Хорнбурга. [Примечание автора.]

10. Это была великая дружина, что Мериадок видел покидающей Изенгард, как он рассказывал потом Арагорну, Леголасу и Гимли («Две башни», III 9): «Я видел врага идущим: бесконечные ряды марширующих орков; и отряды их верхом на великих волках. И там были батальоны людей тоже. Многие из них несли факелы, и в [свете] вспышек я мог видеть их лица. … У них заняло час, чтобы выйти из ворот. Некоторые отправились вниз по главной дороге к Бродам, и некоторые повернули прочь и пошли на восток. Мост был построен ниже здесь, примерно в миле, где река бежит в очень глубоком канале/русле».

11. Они были без доспехов, имея только среди них немного кольчуг, добытых воровством или в грабеже. Рохиррим имели преимущество в бытии снабжаемыми работниками по металлу Гондора. В Изенгарде пока только тяжелые и неуклюжие кольчуги орков были создаваемы, ими для их собственных нужд. [Примечание автора.]

12. Кажется, что доблестная защита Гримбольда не бывала совершенно бесполезной. Она было неожиданна, и командир Сарумана опоздал: он был замедлен на несколько часов, тогда как было подразумеваемо, что он должен пронестись через Броды, рассеять слабые обороны и без ожидания преследования их спешить к дороге и продолжать затем на юг, чтобы присоединиться к атаке на Ущельную. Он был теперь в сомнении. Он ожидал, может быть, какого-то сигнала от другой армии, что была послана вниз по восточной стороне Изена.  [Примечание автора].

13. Доблестный предводитель, племянник Эркенбранда. Мужеством и умением в оружиях он выжил в катастрофе Бродов, но пал в битве на Пеленноре, к великому горю Вестфолда. [Примечание автора.] – Дунхере был лордом Харроудейла («Возвращение короля», V, 3).

14. Это предложение не очень ясно, но ввиду того, что следует, оно кажется относящимся к той части великой армии [вышедшей] из Изенгарда, что спускалась по восточной стороне Изена.

15. Новости были принесены Всадником по имени Кеорл, кто, возвращаясь от Бродов, случайно столкнулся с Гэндальфом, Теоденом и Эомером, как они ехали на запад с подкреплением из Эдораса: «Две башни», III, 7. 

16. Как повествование предполагает, Гэндальф должен был уже создать контакт с Древнем и знать, что терпение энтов было на исходе; и он также прочел значение слов Леголаса («Две башни» III, 7, в начале главы): Изенгард был окутан непроницаемой тенью, энты уже окружили его. [Примечание автора.]

17. Когда Гэндальф пришел с Теоденом и Эомером к Бродам Изена после битвы в Хорнбурге, он объяснил им: «Некоторых людей я послал с Гримбольдом Вестфолдским, чтобы присоединиться к Эркенбранду. Некоторых я поставил сделать это захоронение. Они теперь последовали за вашим маршалом Эльфхельмом. Я послал его со многими Всадниками в Эдорас». («Две башни», III 8.) Настоящий текст заканчивается в середине следующего предложения.

ПРИЛОЖЕНИЕ

(i)

В письменной форме, связанной с настоящим текстом, некоторые дальнейшие подробности даны, касающиеся Маршалов Марки в 3019 году и после окончания Войны Кольца. 

Маршал Марки (или Риддермарка) было высочайшее воинское звание и титул королевских лейтенантов (первоначально троих), командующих королевскими войсками полностью экипированных и подготовленных Всадников. Опекой Первого Маршала была столица, Эдорас, и прилегающие Королевские Земли (включая Харроудейл). Он командовал Всадниками Военного Сбора Эдораса, собранными из этого разделения и из некоторых частей Вестмарка и Истмарка*, для которых Эдорас был самым удобным местом собрания. Второй и Третий Маршалы были назначаемы командовать согласно нуждам времени. В начале 3019 года угроза от Сарумана была самой неотложной, и Второй Маршал, сын короля Теодред, имел командование над Вестмарком со своей базой в Хельмовом Ущелье; Третий Маршал, племянник короля Эомер, имел под своей опекой Истмарк со своей базой в своем доме, Альдбурге в Фолде. **
   
* Сии были термины, только использовавшиеся в отношении военной организации. Их границей была река Сноубурн [Снежный ручей] до ее слияния с Энтомойкой и оттуда на север вдоль Энтомойки [Примечание автора.]

** Здесь Эорл имел свой дом; он перешел после того, как Брего, сын Эорла, переместился в Эдорас, в руки Эофора, третьего сына Брего, от кого Эомунд, отец Эомера, утверждал происхождение. Фолде был частью Королевских Земель, но Альдбург оставался самой удобной базой для Военного сбора Истмарка [Примечание автора.]

Во дни Теодена не было человека, назначенного на должность Первого маршала. Он взошел на престол как молодой человек (в возрасте тридцати двух лет), энергичный и воинственного духа, и великий наездник. Если бы война пришла, он сам командовал бы Военным сбором Эдораса; но его королевство было в мире многие годы, и он ездил со своими рыцарями только на тренировки и парады; хоть тень Мордора вновь пробудившегося росла постоянно более великой с его детства до его старого возраста. В этом мире [т.е. в мирное время] Всадники и другие вооруженные люди гарнизона Эдораса были управляемы офицером ранга маршала (в 3012-3019 гг. это был Эльфхельм). Когда Теоден стал (как казалось), преждевременно стар, эта ситуация продолжалась, и не было эффективного центрального командования: положение дел, поддерживаемое/поощряемое его советником Гримой. Король, став дряхлым и редко покидающим свой дом, впал в привычку отдавать приказы Хаме, Предводителю своего Домохозяйства, Эльфхельму и даже маршалам Марки устами Гримы Змееуста. Это было негодуемо, но приказы были выполняемы внутри Эдораса. Что до военных действий было касаемо, когда война с Саруманом началась, Теодред без приказов принял общее командование. Он созвал военный сбор Эдораса и отвел прочь большую часть его [сбора] Всадников под [началом] Эльфхельма, чтобы усилить Военный сбор Вестфолда и помочь ему противостоять вторжению.

Во времена войны или непокоя каждый Маршал Марки имел под своим непосредственным приказом, как часть своего «домохозяйства» (то есть расквартированным с оружием в его резиденции), эоред, готовый к битве, который он мог использовать в крайней необходимости/непредвиденном случае по своему собственному усмотрению. Это было то, что Эомер фактически сделал*; но обвинение против него, выдвинутое Гримой, было, что король в этом случае запретил ему брать какие-либо из все еще не задействованных сил Истмарка из Эдораса, который был недостаточно защищен; что он знал о катастрофе на Бродах Изена и смерти Теодреда, прежде чем он преследовал орков в отдаленной Пустоши; и что он также против общих приказов позволял чужакам ходить свободно и даже одалживал им лошадей.

После падения Теодреда командование в Вестмарке (снова без приказов из Эдораса) было принято Эркенбрандом, лордом Ущельной долины и многой другой земли в Вестфолде. Он в юности бывал, как большинство лордов, офицером в королевских Всадниках, но он не был таковым больше. Он был, однако, главным лордом Вестмарка, и коль скоро его [Вестмарка] народ был в опасности, это было его право и обязанность собрать всех тех среди них, способных носить оружие, чтобы противостоять вторжению. Он таким образом принял командование также над Всадниками Западного Военного сбора; но Эльфхельм оставался в независимом командовании Всадниками Военного сбора Эдораса, что Теодред призвал себе на помощь.

После исцеления Теодена Гэндальфом ситуация изменилась. Король снова принял командование лично. Эомер был восстановлен в должности и стал фактически Первым Маршалом, готовым принять командование, если король падет или его силы иссякнут; но титул не был использован, и в присутствии короля, готового сражаться, он мог только советовать и не отдавать приказы. Роль, которую он в действительности играл, была во многом такой же, как таковая Арагорна: грозного защитника среди спутников короля**.

Когда Полный Военный сбор был сделан в Харроудейле, и «маршрут путешествия» и порядок битвы обдуман и, насколько возможно, решен***, Эомер оставался на этом посту, едучи с королем (как командующий ведущим эоредом, Отрядом короля) и действуя как его главный советник. Эльфхельм стал Маршалом Марки, ведя первый эоред Военного сбора Истмарка. Гримбольд (ранее не упоминавшийся в повествовании) имел функцию, но не титул, Третьего Маршала и командовал Военным сбором Вестмарка****. Гримбольд пал в битве на полях Пеленнора, и Эльфхельм стал лейтенантом Эомера как короля; он был оставлен в командовании всеми рохиррим в Гондоре, когда Эомер пошел к Черным Вратам, и он обратил в бегство враждебную армию, что вторглась в Анориен («Возвращение короля», V, конец главы 9 и начало 10). Он назван как один из главных свидетелей коронации Арагорна (там же, VI, 5).

Записано, что после похорон Теодена, когда Эомер переустроил свое королевство, Эркенбранд был сделан Маршалом Вестмарка, и Эльфхельм Маршалом Истмарка, и эти титулы были сохраняемы вместо Второго и Третьего Маршала, ни один не имея превосходства в положении над другим. Во время войны специальное назначение было сделано на должность Подкороля [слово выглядит странно, но почему-то Профессор написал такую конструкцию]: ее обладатель либо правил королевством в королевское отсутствие с армией, или принимал командование в поле, если по какой-либо причине король оставался дома. В мире [т.е. в мирное время] должность была заполнена, только когда король из-за болезни или старого возраста передавал свои полномочия; обладатель был тогда естественно наследником трона, если он был человек достаточного возраста. Но в войне [т.е. в военное время] Совет был нежелающим, чтобы старый король посылал своего наследника в битву за пределы королевства, если только он не имел по меньшей мере одного другого сына [в смысле, еще одного сына].

* То есть когда Эомер преследовал орков, захватчиков Мериадока и Перегрина, кто спустились в Рохан из Эмин Муила. Слова, что Эомер использовал [обращаясь] к Арагорну, были: «Я вывел мой эоред, людей моего собственного домохозяйства» («Две башни» III, 2).

** Те, кто не знал о событиях при дворе, естественно, предполагали, что подкрепления, посланные на запад, были под командованием Эомера, как единственного остающегося Маршала Марки. [Примечание автора.] – Ссылка здесь на слова Кеорла, Всадника, что встретил подкрепления, идущие из Эдораса, и рассказал им, что произошла во Второй битве на Бродах Изена («Две Башни» III, 7).

*** Теоден созвал совет «маршалов и капитанов» сразу, прежде чем он поел; но он [совет] не описан, коль скоро Мериадок не присутствовал («Я хотел бы знать, о чем они все говорят». [Примечание автора.] - Отсылка к «Возвращению короля», V, 3.

**** Гримбольд был младшим маршалом Всадников Западной Марки под командованием Теодреда и получил эту должность как доблестный человек в обеих битвах у Бродов, потому что Эркенбранд был пожилым человеком, и король чувствовал потребность в человеке, обладающем достоинством и властью, чтобы оставить под командованием такие силы, которые можно было выделить для защиты Рохана. [Примечание автора.] - Гримбольд не упоминается в повествовании «Властелина колец» до окончательного распоряжения Рохиррим перед Минас Тиритом («Возвращение короля», V 5).

(II)

Длинное примечание к тексту (в месте, где разные взгляды командующих/командиров на важность Изенских бродов обсуждаются, стр. 466-7) дано здесь. Первая часть его во многом повторяет историю, что дана в других местах в этой книге, но я счел за лучшее привести ее полностью.

В древние времена южными и восточными границами Северного Королевства бывал Сероструй; западной границей Южного Королевства был Изен. В землю между ними (Энедвайт или «средняя область») немногие нуменорцы когда-либо приходили, и никто не селился там. В дни королей она была частью королевства Гондор*, но она была малого касательства для них, исключая для патрулирования и содержания великой Королевской Дороги. Сия шла весь путь от Осгилиата и Минас-Тирита до Форноста на дальнем севере, пересекала Броды Изена и проходила через Энедвайт, держась более возвышенной земли в центре и на северо-востоке, пока она не должна была спускаться к западным землям около нижнего Сероструя, которые она пересекала по возвышенной/приподнятой дамбе/гати, ведущей к великому мосту у Тарбада. В те дни область была мало населена. В болотистых землях устьев Сероструя и Изена жили немногие племена «Диких Людей», рыбаков и птицеловов, но родственными по расе и речи друэдайн лесов Анориена. В предгорьях западной стороны Белых гор жили остатки народа, что рохиррим позже назвали дунлендингами: угрюмый народ, родственный древним обитателям долин Белых гор, кого Исилдур проклял ***. Они имели мало любви к Гондору, но хоть выносливые/стойкие и смелые достаточно, были слишком немногочисленны и слишком в благоговении/трепете перед мощью королей, чтобы беспокоить их или отвдить их глаза от востока, откуда все их главные опасности приходили. Дунлендинги пострадали, как все народы Арнора и Гондора, в Великой Чуме в годах 1636-1637 Третьей Эпохи, но меньше, чем большинство, коль скоро они жили порознь и имели немного дел с другими людьми. Когда дни королей кончились (1975-2050 гг.) и убывание Гондора началось, они перестали фактически быть подданными Гондора; Королевская дорога была неухоженной в Энедвайте, и мост Тарбада, сделавшись разрушенным, был замещен только опасным бродом. Границами Гондора были Изен и Врата Каленардхона (как он был тогда называем). Врата была наблюдаемы крепостью Агларонд (Хорнбург) и Ангреност (Изенгард), и Броды Изена, единственный легкий вход в Гондор, были постоянно охраняемы против любого нашествия из «Диких Земель».

Но в течение Бдительного Мира (с 2063 г. по 2460 г.) народ Каленардхона сокращался: более энергичные год за годом шли на восток держать линию Андуина; те, что оставались, становились неотесанными/деревенскими и далеко удаленными от интересов Минас-Тирита. Гарнизоны фортов не были возобновляемы и были оставлены заботам местных наследственных вождей, чьи подданные были все более и более смешанной крови. Ибо дунлендинги перемещались неуклонно и беспрепятственно через Изен. Так это было, когда нападения на Гондор с востока были возобновлены, и орки и истерлинги захватили Каленардхон и осадили форты, которые не были бы удерживаемы долго. Тогда рохиррим пришли, и после победы Эорла на поле Келебранта в году 2510 его многочисленный и воинственный народ с великим богатством лошадей ворвался в Каленардхон, изгоняя или уничтожая восточных захватчиков. Кирион Наместник дал им владение Каленардхоном, который был с тех пор назвал Риддермарк или в Гондоре Роханд (позже Рохан). Рохиррим сразу начали селиться в этой области, хоть в течение правления Эорла их восточные границы вдоль Эмин Муила и Андуина были все еще под нападением. Но под [властью] Брего и Алдора дунлендинги были искоренены снова и выгнаны прочь за пределы Изена, и Броды Изена были охраняемы. Так рохиррим заслужили ненависть дунлендингов, которая не умиротворялась до возвращения короля, тогда далеко в будущем. Всякий раз, когда рохиррим были слабы или в затруднениях, дунлендинги возобновляли свои нападения.
   
Никакой союз народов не был когда-либо более верно храним обеими сторонами, чем союз Гондора и Рохана под Клятвой Кириона и Эорла; равно не были какие-либо стражи обширных травянистых равнин Рохана более пригодными к своей земле, чем Всадники Марки. Тем не менее, была великая слабость в их ситуации, как было наиболее ясно показано в дни Войны кольца, когда она пришла близко к причинению разрушения Рохана и Гондора. Она была обязана многим вещам. Сверх всего, глаза Гондора постоянно бывали [обращены] на восток, откуда все их опасности приходили; враждебность "диких" дунлендингов казалась малой важности Наместникам. Другим моментом было то, что Наместники сохраняли под своим собственным управлением Башню Ортханка и Кольцо Изенгарда (Ангреноста); ключи Ортханка были взяты в Минас-Тирит, Башня была закрыта, и Кольцо Изенгарда оставалось укомплектованным только наследственным гондорским вождем и его малым народом, к которому были присоединены старые наследственные стражи Агларонда. Крепость там была отремонтирована с помощью каменщиков Гондора и затем поручена рохиррим ****. Из нее стражи Бродов были снабжаемы. По большей части их оседлые жилища были у подножия Белых гор и в узких долинах и долинах [в оригинале тавтологии нет, слово «glen» - это тоже «долина», но из гэльского] юга. И северным границам Вестфолда они ходили редко и только при нужде, смотря на окраины Фангорна (Энтвуда) и нахмуренные стены Изенгарда со страхом. Они вмешивались мало в [дела] «Повелителя Изенгарда» и его тайного народа, который они полагали/верили быть имеющими дело с темной магией. И в Изенгард эмиссары из Минас-Тирита приходили все более редко, пока они не прекратили [делать это совсем]; казалось, что среди своих забот Наместники забыли Башню, хоть они держали ключи.

Все же западная укрепленная граница [напоминаю, что слово «frontier» я перевожу устаревшим значением "укрепленные места на границе", чтобы отличать его от просто границы, которая «bounds»] и линия Изена была естественно управляема Изенгардом, и это было, очевидно, хорошо понимаемо королями Гондора. Изен тек вниз от своих истоков вдоль восточной стены Кольца, и по мере того, как он продолжал идти юг, он был все еще юной рекой, что не представляла великого препятствия для захватчиков, хоть его воды были все еще очень быстрыми и странно холодными. Но Великие Ворота Ангреноста открывались к западу от Изена, и если крепость была хорошо укомплектована, враги с запада должны были быть в великой силе, если они думали пройти мимо в Вестфолд. Сверх того, Ангреност был менее чем в половине расстояния Агларонда от Бродов, к которым широкая конная дорога бежала из Ворот, по большей части пути через ровную местность. Ужас, что скитался [как привидение] в великой Башне и страх мраков Фангорна, что лежал позади, могли защищать его какое-то время, но если он был неукомплектован и заброшен, как это было в последние дни Наместников, эта защита не длилась бы долго.

Так оно и оказалось. В правление короля Деора (с 2699 по 2718) рохиррим нашли, что хранить наблюдение за Бродами было недостаточно. Коль скоро ни Рохан, ни Гондор не уделяли внимания этому дальнему углу королевства, не было известно, до более позднего [времени], что случилось там. Род гондорских вождей Ангреноста прекратился/угас, и командование крепостью перешло в руки семьи народа. Сии, как было сказано, были уже задолго прежде смешанной крови, и они были теперь более дружелюбно расположены к дунлендингам, чем к «диким северянам», кто узурпировали землю; с Минас-Тиритом вдалеке они больше не имели никакого интереса/касательства. После смерти короля Алдора, кто выгнал прочь последних дунлендингов и даже набегал на их земли в Энедвайте путем ответного действия, дунлендинги, незамеченные Роханом, но с потворства Изенгарда начали просачиваться в северный Вестфолд снова, создавая поселения в горных долинах к западу и востоку от Изенгарда и даже на южных окраинах Фангорна. В правление Деора они стали открыто враждебными, совершая набеги на стада и конюшни рохиррим в Вестфолде. Было вскоре ясно рохиррим, что эти участники набегов не пересекали Изен ни Бродами, ни в какой-либо точке далеко южнее Изенгарда, ибо Броды были охраняемы *****. Деор поэтому повел экспедицию на север и был встречен дружиной дунлендингов. Сих он одолел; но он был встревожен найти, что Изенгард был также враждебен. Думая, что он освободил Изенгард от дунлендингской осады, он послал вестников к его Воротам со словами доброй воли, но Ворота были закрыты перед ними, и единственный ответ, который они получили, был выстрелом из лука. Как было позже известно, дунлендинги, бывшие принимаемы как друзья, захватили Кольцо Изенгарда, убив немногих выживших из его древних стражей, кто не был (как было большинство) желающими смешиваться с дундендингским народом. Деор послал слово сразу Наместнику в Минас-Тирит (в то время, в году 2710, Эгалмоту), но он был не способен послать помощь, и дунлендинги остались в оккупации Изенгарда [в смысле, они его оккупировали], пока, уменьшенные великим голодом после Долгой Зимы (2758-2759), они не были уморены голодом и не капитулировали перед Фреалафом (впоследствии первым королем Второй линии). Но Деор не имел силы/власти штурмовать или осаждать Изенгард, и в течение многих лет рохиррим должны были хранить сильную силу Всадников на севере Вестфолда; она была сохраняема до великих вторжений 2758 г. ******

Это может быть, таким образом, без труда понимаемо, что когда Саруман предложил взять командование Изенгардом и восстановить его, и переустроить его как часть оборон запада, он был привечен равно королем Фреалафом и Береном Наместником. Так что когда Саруман занял свое жилище в Изенгарде, и Берен дал ему ключи Ортханка, рохиррим вернулись к свей политике охраны Бродов Изена, как самой уязвимой точки на их западной укрепленной границе.

Может быть мало сомнений, что Саруман сделал свое предложение добросовестно или, по крайней мере, с доброй волей к защите запада, как он сам оставался главной персоной в той защите и главой ее совета. Он был мудр и понимал ясно, что Изенгард с его положением и его великой силой, естественной и путем умения, был крайней важности. Линия Изена, между клещами Изенгарда и Хорнбурга, была оплотом против вторжения с востока (будь то подстрекаемого и ведомого Сауроном или другим), либо нацеленного на окружение Гондора или на вторжение в Эриадор. Но в конце он повернулся ко злу и стал врагом; и все же рохиррим, хоть они имели предупреждения о его растущей злобе по отношению к ним, продолжали держать свою главную силу на западе у Бродов, пока Саруман в открытой войне не показал им, что Броды были малой защитой без Изенгарда и еще меньше против него.

* Утверждение, что Энедвайт был в дни королей частью королевства Гондор, кажется противоречащим непосредственно предшествующему, что «западной границей Южного королевства был Изен». В другом месте (см. стр. 343) говорится, что Энедвайт «не принадлежал ни к одному из королевств».

** См. стр. 340, где говорится, что «довольно многочисленный, но варварский рыбацкий народ жил между устьями Гватло и Ангрена (Изена)». Никакого упоминания не сделано там о какой-либо связи между этим народом и друэдайн, хоть последние, говорится, жили (и выжили там до Третьей Эпохи) на мысе Андраст, к югу от устьев Изена (стр. 496 и примечание 13).

*** См. Приложение F к «Властелину колец» («О людях»): «Дунлендинги были остатком народов, что жили в долинах Белых гор в века прошедшие. Мертвецы Дунхарроу были их рода. Но в Темные Годы другие передвинулись в южные долины Туманных гор; и оттуда некоторые прошли в пустые земли на север вплоть до Курганных холмов. От них произошли люди Бри; но задолго прежде сии стали подданными Северного королевства Арнора и приняли язык Вестрон. Только в Дунланде люди этой расы придерживались своего старого языка и манер: тайный народ, недружелюбный к дунэдайн, ненавидящий рохиррим».

**** Которыми она была названа Глэмшрафу, но крепость Сутбург, и после дней короля Хельма - Хорнбург. [Примечание автора.] - Glǽmscrafu (в котором «sc» произносится как «ш») есть англосаксонское «пещеры сияния», с тем же самым значением, как Агларонд.

***** Нападения были часто совершаемы на гарнизон западного берега, но они [Броды] не были подвергаемы давлению: они [нападения] были фактически только деланы, чтобы отвлечь внимание рохиррим от севера. [Примечание автора.]

****** Сообщение об этих вторжениях в Гондор и Рохан дано в Приложении А (I, IV и II) к «Властелину колец».

[Krakodil]

"Дом Эорла" (из Приложения А к ВК)

Дом Эорла

Эорл Юный был повелителем людей эотеод. Та земля лежала близко к истокам Андуина, между самыми дальними цепями Туманных гор и самой северной частью Мирквуда. Эотеод двинулись в те области в дни короля Эарнила II из земель в долинах Андуина между Карроком и Гладденом, и они были по происхождению близкими родичами беорнингов и людей западных опушек леса. Предки Эорла притязали происходить от королей Рованиона, чье королевство лежало за пределами Мирквуда прежде вторжений Кибитников, и так они считали себя родственниками королей Гондора, происходящими от Эльдакара. Они любили больше всего равнины и наслаждались лошадьми и всеми проявлениями большой ловкости наездничества, но в те дни в средних долинах Андуина было много людей, и, сверх того, тень Дол-Гулдура удлинялась; когда, поэтому, они услышали о низвержении Короля-чародея, они искали больше места на Севере и выгнали прочь остатки народа Ангмара на восточной стороне гор. Но во дни Леода, отца Эорла, они разрослись быть многочисленным народом и были снова несколько стесненными в земле своего дома

В две тысячи пятьсот и десятом году Третьей Эпохи новая опасность угрожала Гондору. Великая дружина диких людей из Северо-востока пронеслась через Рованион и, спустившись из Бурых земель, пересекла Андуин на плотах. В то же самое время по случайности или замыслу орки (кто в то время перед их войной с гномами были в великой силе) сделали спуск с Гор. Захватчики захватили Каленардхон, и Кирион, Наместник Гондора, послал на север за помощью; ибо была долгая дружба между людьми Долин Андуина и народом Гондора. Но в долине Реки люди теперь были немногочисленны и рассеяны и медленными в оказании такой помощи, какой они могли. Наконец вести пришли к Эорлу о нужде Гондора, и хоть поздно это казалось, он выступил с великой дружиной всадников.

Так он пришел к битве на поле Келебранта, ибо таково было название зеленой земли, что лежала между Серебряным Руслом и Лимлайтом. Там северная армия Гондора была в опасности. Разбитая в Пустоши и отрезанная от юга, она была гонима через Лимлайт и была тогда внезапно атакована орочьей дружиной, что теснила ее в сторону Андуина. Вся надежда была потеряна, когда, нежданные, Всадники вышли с севера и обрушились на тылы врага. Тогда фортуна битвы была изменена на противоположную, и враг был гоним с резней через Лимлайт. Эорл вел своих людей в погоню, и так велик был страх, что шел перед всадниками севера, что захватчики Пустоши были также приведены в панику, и Всадники гнали/травили их через равнины Каленардхона.

Народ той области был немногочисленным с [времени] Чумы, и большинство тех, кто оставались, были вырезаны дикими истерлингами. Кирион поэтому в награду за его помощь, дал Каленардхон между Андуином и Изеном Эорлу и его народу; и они послали на север за своими женами и детьми, и своим добром и поселились в той земле. Они назвали ее заново Маркой Всадников, и они назвали себя Эорлингами; но в Гондоре их земля была названа Рохан, и ее народ – рохиррим (то есть повелители лошадей). Так Эорл стал первым королем Марки, и он избрал для своего жилища зеленый холм перед подножием Белых гор, что были южной стеной его земли. Там рохиррим жили впоследствии как свободные люди под [властью] своих собственных королей и законов, но в вечном союзе с Гондором.

Многие лорды и воины и многие прекрасные и доблестные женщины упоминаются в песнях Рохана, что все еще помнят север. Фрумгар, говорят они, было имя вождя, кто вел свой народ к эотеод. О его сыне Фраме они рассказывают, что он убил Скату, великого дракона Эред Митрин, и земля имела мир от длинных змеев после этого. Так Фрам завоевал великое богатство, но был в распре с гномами, кто притязали на клад/сокровищницу Скаты. Фрам не пожелал дать им ни гроша и послал им вместо [этого] зубы Скаты, вделанные в ожерелье, говоря: «Драгоценностей, как это, вы не найдете равных в своих сокровищницах, ибо они трудно находимы». Некоторые говорят, что гномы убили Фрама за это оскорбление. Не было великой любви между эотеод и гномами.

Леод было имя отца Эорла. Он был укротителем диких лошадей; ибо их было много в то время в земле. Он пленил белого жеребенка, и тот вырос быстро в коня сильного и прекрасного, и гордого. Никакой человек не мог приручить его. Когда Леод дерзнул сесть на него, тот понес его прочь и наконец сбросил его, и голова Леода ударилась о камень, и так он умер. Он был тогда только двух и сорока лет, и его сын – юношей шестнадцати.

Эорл поклялся, что он отомстит за своего отца. Он охотился/выслеживал долго коня, и наконец тот попался ему на глаза; и его спутники ожидали, что он попытается подойти в пределы выстрела из лука и убьет его. Но когда они приблизились, Эорл встал и закричал громким голосом: «Иди сюда, Человечья Погибель, и получи новое имя!» К их удивлению конь посмотрел в сторону Эорла и подошел, и стоял перед ним, и Эорл сказал: «Фелароф я называю тебя. Ты любил свою свободу, и я не виню тебя за это. Но теперь ты должен мне великий вергельд, и ты сдашь мне свою свободу до конца своей жизни».

Затем Эорл сел на него, и Фелароф подчинился; и Эорл поехал на нем домой без удил или уздечки, и он ездил на нем подобным образом всегда впредь. Конь понимал все, что люди говорят, хоть он не позволял никакому человеку, кроме Эорла, садиться на себя. Это на Феларофе Эорл ехал к полю Келебранта; ибо этот конь оказался столь же долгоживущим, как люди, и таковы были все его потомки. Сии были меарас, кто не желал носить никого, кроме короля Марки или его сыновей, до времени Скадуфакса. Люди говорили о них, что Бема (кого эльдар называют Оромэ) должен был принести их предка с Запада через Море.

Рохиррим были горестно уменьшены войной и скудостью, и потерей скота и лошадей; и было хорошо, что никакая великая опасность не угрожала им снова много лет, ибо это не было до времен короля Фолквинэ, что они восстановили свою прежнюю силу.

Это было на коронации Фреалафа, что Саруман появился, принеся дары и говоря великую хвалу доблести рохиррим. Все думали его желанным гостем. Вскоре после он избрал свое жилище в Изенгарде. На это Берен, Наместник Гондора, дал ему позволение, ибо Гондор все еще притязал на Изенгард как на крепость своего королевства и не часть Рохана. Берен также дал в хранение Сарумана ключи Ортханка. Ту башню никакой враг не был способен повредить или проникнуть [в нее].

Таким образом Саруман начал вести себя как повелитель людей; ибо сначала он держал Изенгард как лейтенант [Профессор везде использует это слово в значении «помощник, представитель по службе»] Наместника и смотритель башни. Но Фреалаф был рад, как Берен, иметь это таким образом и знать, что Изенгард был в руках сильного друга. Другом он долго казался, и, может быть, вначале он был таковым вправду. Хоть после было малое сомнение в людских умах, что Саруман пошел в Изенгард в надежде найти Камень все еще там и с целью воздвигнуть силу/власть свою собственную. Определенно после последнего Белого Совета (2953 г.) его замыслы в сторону Рохана, хоть он скрывал их, были злыми. Он тогда взял Изенгард в свою собственность и начал делать его местом охраняемой силы и страха, как будто соперничать с Барад-Дуром. Своих друзей и слуг он набрал тогда из всех, кто ненавидел Гондор и Рохан, будь то люди или другие создания, более злые.

"Короли Марки" (из Приложения А к ВК)

Короли Марки.

Год 35     Первая линия.

2485-2545 гг. 1. Эорл Молодой. Он был так назван, потому что он наследовал своему отцу в юности и оставался желтоволосым и румяным до конца своих дней. Сии были укорочены возобновившимся нападением истерлингов. Эорл пал в битве в Пустоши, и первый курган был воздвигнут. Фелароф был положен там также.

2512-2570 гг. 2. Брего. Он выгнал врага из Пустоши, и Рохан был не нападаем снова много лет. В 2569 г. он завершил великий чертог Медусельд. На пиру его сын Балдор поклялся, что он ступит на «Пути Мертвых», и не вернулся 36. Брего умер от горя на следующий год.

2544-2645 гг. 3. Алдор Старый. Он был вторым сыном Брего. Он стал известен как Старый, коль скоро он жил до великого возраста и был королем 75 лет. В его время рохиррим увеличились и выгнали или подчинили последних из дундендингского народа, что оставались/задерживались еще к востоку от Изена. Харроудейл и другие горные долины были заселены. О следующих трех королях мало говорится, ибо Рохан имел мир и процветал в их время.

2570-2659 гг. 4. Фреа. Старший сын, но четвертый ребенок Алдора; он был уже старым, когда он стал королем.

2594-2680 гг. 5. Фреавинэ.

2619-2699 гг. 6. Голдвинэ.

2644-2718 гг. 7. Деор. В его время дунлендинги набегали часто через Изен. В 2710 г. они оккупировали оставленное кольцо Изенгарда и не могли быть вытеснены.

2668-2741 гг. 8. Грам.

2691-2759 гг. 9. Хельм Молоторукий. В конце его царствования Рохан понес великие потери, от вторжения и Долгой Зимы. Хельм и его сыновья Халет и Хама погибли. Фреалаф, сын сестры Хельма, стал королем.

Вторая линия.

2726-2798 гг. 10. Фреалаф Хильдесон. В его время Саруман пришел в Изенгард, из которого дундендинги были выгнаны. Рохиррим поначалу получали пользу/выгоду от его дружбы в дни скудости и слабости, что последовали.

2752-2842 гг. 11. Бритта. Он был назван своим народом Леофа, ибо он был любим всеми; он был щедрым [«открыторуким»] и помощью всем нуждающимся. В его время была война с орками, что, выгнанные с севера, искали убежища в Белых горах 37. Когда он умер, было думано, что они все были выслежены/выбиты; но это было не так.

2780-2851 гг. 12. Валда. Он был королем только девять лет. Он был убит со всеми своими спутниками, когда они были пойманы [в ловушку] орками, как они ехали горными тропами из Дунхарроу.

2804-2864 гг. 13. Фолка. Он был великий охотник, но он поклялся не преследовать диких зверей, пока в Рохане остается орк. Когда наконец последняя орочья твердыня/укрепленное место было найдено и разрушено, он отправился охотиться на великого вепря Эверхолта в лесу Фириен. Он убил вепря, но умер от ран от клыков, что тот нанес ему.

2830 – 2903 гг. 14. Фолквинэ. Когда он стал королем, рохиррим восстановили свою силу. Он отвоевал западный рубеж (между Адорном и Изеном), что дунлендинги оккупировали. Рохан получил великую помощь от Гондора в злые дни. Когда поэтому он услышал, что харадрим были нападающими на Гондор с великой силой, он послал много людей на помощь Наместнику. Он желал вести их сам, но он был отговорен, и его близнецы-сыновья Фолкред и Фастред (рожденные в 2858 г.) пошли вместо него. Они пали бок о бок в битве в Итилиене (2885 г.). Турин II Гондорский послал Фолквинэ богатый вергельд золотом.

2870-2953 гг. 15. Фенгел. Он был третий сын и четвертый ребенок Фолквинэ. Он не помнится с хвалой. Он был жадным до еды и до золота, и в распре со своими маршалами, и со своими детьми. Тенгел, его третий ребенок и единственный сын, оставил Рохан, когда он вошел в возраст, и жил долго в Гондоре и завоевал почесть на службе Тургона.

2905-2980 гг. 16. Тенгел. Он не брал жены до позднего [возраста], но в 2943 г. он женился на Морвен из Лоссарнаха в Гондоре, хоть она была семнадцатью годами моложе. Она родила ему троих детей в Гондоре, из которых Теоден, второй, был его единственным сыном. Когда Фенгел умер, рохиррим призвали его обратно, и он вернулся неохотно. Но он показал себя добрым и мудрым королем; хоть речь Гондора была используема в его доме, и не все люди думали то хорошим. Морвен родила ему еще двух дочерей в Рохане; и последняя, Теодвин, была прекраснейшей, хоть она пришла поздно (2963 г.), дитя его [старого] возраста. Ее брат любил ее очень.

Это было вскоре после возвращения Тенгела, что Саруман провозгласил себя Повелителем Изенгарда и начал причинять неприятности Рохану, посягая на его границы и поддерживая его врагов.

2948-3019 гг. 17. Теоден. Он был назвал Теоден Эднев в предании Рохана, ибо он впал в упадок под чарами Сарумана, но был исцелен Гэндальфом, и в последний год своей жизни воспрянул и повел своих людей к победе у Хорнбурга и вскоре после к полям Пеленнора, величайшей битве Эпохи. Он пал перед воротами Мундбурга. Какое-то время он покоился в земле своего рождения среди мертвых королей Гондора, но был принесен обратно и положен в восьмой курган своей линии в Эдорасе. Затем новая линия началась.

Третья линия.

В 2989 году Теодвин вышла замуж за Эомунда Истфолдского, главного маршала Марки. Ее сын Эомер родился в 2991 г. и ее дочь Эовин в 2995 г. В то время Саурон воспрянул снова, и тень Мордора потянулась к Рохану. Орки начали набегать на восточные области и убивать или красть лошадей. Другие также спустились с Туманных гор, многие будучи великими уруками на службе Сарумана, хоть это было задолго прежде, чем было подозреваемо. Главный надзор Эомунда лежал на восточных границах; и он был великий любитель лошадей и ненавистник орков. Если новости приходили о набеге, он часто езживал против них в жарком гневе, неосторожно и с немногими людьми. Так это случилось, что он был убит в 3002 г.; ибо он преследовал малый отряд /банду до границ Эмин Муила и был там застигнут врасплох сильной силой, что лежала в ожидании в скалах.

Невдолге после Теодвин заболела и умерла к великому горю короля. Ее детей он взял в свой дом, называя их сыном и дочерью. Он имел только одного ребенка своего собственного, Теодреда, своего сына, тогда двадцати четырех лет; ибо королева Эльфхильд умерла при родах, и Теоден не женился снова. Эомер и Эовин выросли в Эдорасе и видели темную тень, падающую на чертоги Теодена. Эомер был как его отцы прежде него; но Эовин была стройной/тонкой и высокой, с грацией и гордостью, что пришла к ней с юга от Морвен из Лоссарнаха, которую рохиррим называли Стально-сияющей.

2991 г. Т.Э. – 63 г. Ч.Э. (3084 г.) Эомер Эадиг. Когда [был] все еще молодой, он стал Маршалом Марки (3017 г.) и ему был дан надзор его отца на восточных границах. В Войне Кольца Теодред пал в битве с Саруманом у Переправ Изена. Поэтому, прежде чем умер на полях Пеленнора, Теоден назвал Эомера своим наследником и назвал его королем. В тот день Эовин также завоевала известность, ибо она сражалась в той битве, едучи переодетой; и была известно после в Марке как леди Щитовой руки 38.

В дни Эомера в Марке люди имели мир, кто желал его [мира], и народ увеличивался равно в долинах и на равнинах, и их лошади множились. В Гондоре король Элессар теперь правил, и в Арноре также. Во всех землях тех королевств древности он был королем, исключая в Рохане только; ибо он возобновил Эомеру дар Кириона, и Эомер принял опять Клятву Эорла. Часто он выполнял ее. Ибо хоть Саурон ушел, ненависти и злы, что он вывел, не умерли, и король Запада имел много врагов, чтобы подчинить, прежде чем Белое Древо могло расти в мире. И куда бы король Элессар не шел с войной, король Эомер шел с ним; и за пределами моря Рун и на далеких полях Юга гром кавалерии Марки был слышен, и Белая Лошадь на Зеленом развевалась под многими ветрами, пока Эомер не состарился.

Примечания.

34 Он впадает в Изен с запада с Эред Нимраис.
35. Даты даны согласно летоисчислению Гондора (Третья Эпоха). Таковые на полях суть рождения и смерти.
36. III, 66, 79.
37. III, 410.
38. Ибо ее щитовая рука была сломана булавой Короля-чародея; но он был полностью уничтожен, и так слова Глорфинделя задолго прежде королю Эарнуру были выполнены, что Король-чародей не падет от руки мужчины/человека. Ибо говорится в песнях марки, что в этом деянии Эовин имела помощь оруженосца Теодена, и что Эомер стал великим королем, и, будучи молодым, когда он наследовал Теодену, он правил шестьдесят пять лет, дольше, чем все их короли прежде него, исключая Алдора Старого. В Войне Кольца он сделал дружбу с королем Элессаром и Имрахилем Дол-Амротским; и он ездил часто в Гондор. В последний год Третьей Эпохи он женился на Лотириэль, дочери Имрахиля. Их сын Эльфвинэ Прекрасный правил после него.

[Krakodil]

"Народ Дурина" (из приложения А к ВК)

III

Народ Дурина

Касаемо начала гномов странные истории рассказываются равно эльдар и самими гномами; но коль скоро эти вещи лежат далеко позади сверх пределов наших дней, мало сказано о них здесь. Дурин есть имя, что гномы использовали для старейшего из Семи Отцов их расы и предка всех королей Длиннобородых 39. Он спал один, пока в глубинах времени и пробуждения того народа он не пришел в Азанулбизар, и в пещерах над Келед-Зарамом на востоке Туманных гор он делал свое жилище, где после были Копи Мории, прославленные в песне.

Там он жил так долго, что он был известен вдаль и вширь как Дурин Бессмертный. Все же в конце концов он умер, прежде чем Древние Дни прошли, и его гробница была в Кхазад-Думе; но его род никогда не угасал, и пять раз наследник был рожден в его Доме столь подобный своему Праотцу, что он получал имя Дурин. Он был в самом деле считаем гномами быть Бессмертным, что возвращается; ибо они имеют много странных историй и верований касаемо себя самих и их судьбы в мире.

После конца Первой Эпохи сила/власть и богатство Кхазад-Дума было много увеличено; ибо оно было обогащено многим народом и многими преданиями и ремеслами, когда древние города Ногрод и Белегост в Синих горах были разрушены при обрушении Тангородрима. Сила/власть Мории длилась сквозь Темные Годы и владычество Саурона, ибо хоть Эрегион был разрушен, и врата Мории были закрыты, чертоги Кхазад-Дума были слишком глубоки и сильны, и наполнены народом слишком многочисленным и доблестным для Саурона, чтобы завоевать извне. Так его [Кхазад-Дума] богатство оставалось долго нерасхищенным, хоть его народ начал сокращаться.

Случилось, что в середине Третьей Эпохи Дурин был снова его [Кхазад-Дума] королем, будучи шестым этого имени. Сила/власть Саурона, слуги Моргота, была тогда снова растущей в мире, хоть Тень в Лесу, что смотрел в сторону Мории, была еще не известна, что это такое. Все злые вещи были зашевелившимися. Гномы ископали глубоко в то время, ища под Баразинбаром митрил, металл сверх пределов цены, что был становящимся ежегодно постоянно труднее добываемым 40. Так они пробудили ото сна 41 вещь ужаса, что, бежа из Тангородрима, лежало скрытым у оснований земли с прихода Дружины Запада: балрога Моргота. Дурин был убит ею [вещью]; и годом позже Наин I, его сын; и тогда слава Мории прошла, и ее народ был рассеян или бежал далеко прочь.

Прим. 41: или освободили ее [вещь] из тюрьмы; вполне может быть, что она уже была пробуждена злобой Саурона.

Большинство тех, что избегли, направили свой путь на север, и Траин I, сын Наина, пришел в Эребор, Одинокую гору, близко восточных окраин Мирквуда, и там он начал новые работы и стал королем Под Горой. В Эреборе он нашел великий драгоценный камень, Аркенстон, Сердце Горы 42. Но Торин I, его сын, переехал и пошел на далекий север к Серым горам, где большинство народа Дурина было теперь собираемо; ибо те горы были богаты и мало исследованы. Но были драконы в пустошах за пределами; и после многих лет они стали сильными снова и умножились, и они сделали войну с гномами и разграбили их работы. Наконец Даин I вместе с Фрором, своим вторым сыном, был убит в дверях его чертога великим холодо-драконом.

Невдолге после большинство народа Дурина покинуло Серые горы. Грор, сын Даина, пошел прочь со многими последователями в Железные холмы; но Трор, наследник Даина, с Борином, братом своего отца, и остатками народа вернулся в Эребор. В Великий Чертог Траина Трор принес обратно Аркенстон, и он и его народ процветали и становились богатыми, и они имели дружбу всех людей, что жили близко. Ибо они делали не только вещи чуда и красоты, но оружия и доспехи великой ценности; и была великая торговля/перевозка руды между ними и их родичами в Железных холмах. Так Северяне, кто жили между Келдуином (рекой Бегущей) и Карненом (Красноводной) стали сильными и отбрасывали назад всех врагов с востока; и гномы жили в изобилии, и было пирование и песня в Чертогах Эребора 43.

Так молва о богатстве Эребора распространилась вовне и достигла ушей драконов, и наконец Смауг Золотой, величайший из драконов его дня, воспрянул и без предупреждения пошел против короля Трора и спустился на Гору в пламенах. Это было недолго, прежде чем все то королевство было разрушено, и город Дейл поблизости было разрушен и опустел; но Смауг проник в Великий Чертог и лег там на ложе золота.

От разграбления и сожжения многие из родичей Трора спаслись бегством; и последним из всех из чертогов потайной дверью пришли Трор сам и его сын Траин II. Они ушли прочь на юг со своей семьей 44 в долгое и бездомное скитание. С ними шел также маленький отряд их родичей и верных последователей.

Годы спустя Трор, теперь старый, бедный и отчаявшийся, дал своему сыну Траину одно великое сокровище, [которым] он все еще владел, последнее из Семи колец, и затем он ушел прочь с одним старым спутником, прозываемым Нар. О Кольце он сказал Траину при их расставании:
- Оно может оказаться основой нового благосостояния для тебя все еще, хоть это кажется маловероятным. Но оно нуждается в золоте, чтобы порождать золото.
- Определенно ты не думаешь о возвращении в Эребор? – сказал Траин.
- Не в моем возрасте, - сказал Трор. – Нашу месть Смаугу я завещаю тебе и твоим сыновьям. Но я устал от нищеты и презрения/насмешек людей. Я иду посмотреть, что я могу найти.
Он не сказал, куда.
Он был немного сумасшедшим, может быть, от возраста и несчастья, и долгого вынашивания мыслей о великолепии Мории во дни его праотцев; или Кольцо, может быть, было обращаемым ко злу теперь, когда его хозяин был пробудившимся, ведя его [Трора] к безрассудству и разрушению. Из Дунланда, где он был тогда живущим, он пошел на север с Наром, и они пересекли перевал Красного Рога и сошли вниз в Азанулбизар.

Когда Трор пришел к Мории, Ворота были открыты. Нар умолял его остерегаться, но он не обратил внимания на него и вошел гордо, как наследник, что возвращается. Но он не пришел назад. Нар оставался поблизости много дней в укрытии. Однажды он услышал громкий крик и трубный звук рога, и тело было выброшено на ступени. Боясь, что это был Трор, он начал красться ближе, но изнутри ворот пришел голос:
- Давай, бородач! Мы тебя видим. Но нет нужды быть испуганным сегодня. Мы нуждаемся в тебе как в вестнике.
Тогда Нар подошел и нашел, что это было действительно тело Трора, но голова была отделена и лежала лицом вниз. Как он преклонил колени там, он услышал орочий смех в тенях, и голос сказал:
- Если нищие не ждут у двери, но прокрадываются внутрь, чтобы попытаться воровать, вот что мы делаем им. Если кто-либо из твоего народа сунет свои мерзкие бороды сюда снова, они претерпят то же самое. Иди и скажи им так! Но если его семья пожелает знать, кто теперь король здесь, имя написан на его лице. Я написал его! Я убил его [Трора]! Я хозяин!
Тогда Нар повернул голову и увидел выжженное на лбу гномьими рунами, так что он мог читать его, имя АЗОГ. То имя было выжжено в его сердце и в сердцах всех гномов впоследствии. Нар наклонился, чтобы взять голову, но голос Азога 45 сказал:
- Брось ее! Убирайся! Вот твоя плата, нищебородый! – Маленький мешочек ударился об него. Он содержал немного монет малого достоинства.
Рыдая, Нар бежал вниз по Серебряному Руслу; но он оглянулся раз и увидел, что орки вышли из Ворот и были рубящими тело и бросающими куски черным воронам.
Такова была история, что Нар принес назад Траину; и когда он зарыдал и разодрал себе бороду, он впал в молчание. Семь дней он сидел и не говорил ни слова. Затем он встал и сказал:
- Это не может быть выносимо!
То было началом Войны гномов и орков, которая была долгой и смертоносной, и сражалась по большей части в глубоких местах под землей.

Траин сразу послал вестников, несущих историю, на север, восток и запад; но было три года, прежде чем гномы собрали свою силу. Народ Дурина собрал всю свою дружину, и они были присоединены великими силами [к ним присоединились великие силы], посланными из Домов других Отцов; ибо это бесчестье наследнику Старейшего их расы наполнило их гневом. Когда все было готово, они нападали и разграбляли одну за другой все твердыни орков, что они могли, от Гундабада до Гладдена. Обе стороны были безжалостными, и были смерть и жестокие деяния во тьме и при свете. Но гномы имели победу через свою силу и свое несравненное оружие, и огонь своего гнева, как они охотились за Азогом в каждом логове под горой.
Наконец все орки, что бежали перед ними, были собраны в Мории, и гномья дружина в преследовании пришла к Азанулбизару. То была великая долина, что лежала между отрогами гор около озера Келед-Зарам и бывала встарь частью королевства Кхазад-Дум. Когда гномы увидели ворота их древних жилищ на склоне холма, они разнесли великий крик, как гром, в долине. Но великая дружина врагов была выстроена на склонах над ними, и из ворот хлынуло множество орков, что были сдерживаемы Азогом для последней нужды.

Поначалу удача была против гномов, ибо это был пасмурный день зимы, без солнца, и орки не дрогнули, и они превосходили числом своих врагов и имели более высокую позицию. Так началась битва при Азанулбизаре (или Нандухирионе на эльфийском языке), при воспоминании о которой орки все еще содрогаются и гномы рыдают. Первая атака авангарда, ведомого Траином, была отброшена назад с потерями, и Траин был загнан в лес великих деревьев, что тогда все еще росли недалеко от Келед-Зарама. Там Фрерин, его сын, погиб, и Торин был ранен 46. В других местах битва колебалась туда и сюда с великой резней, пока наконец народ Железных холмов не повернул ход сражения. Придя позже и свежими на поле, кольчужные воины Наина, сына Грора, пробились сквозь орков к самому порогу Мории, крича: «Азог! Азог!», как они рубили своими клевцами всех, кто стоял на их пути.
Затем Наин встал перед Вратами и закричал великим голосом:
- Азог! Если ты внутри, выходи наружу! Или игра в долине слишком грубая?
После этого Азог вышел, и он был великий орк с огромной, одетой железом головой, и все же подвижный и сильный. С ним вышли многие подобные ему, бойцы его гвардии, и как они вступили в бой с отрядом Наина, он повернулся к Наину и сказал:
- Что? Еще один нищий у моих дверей? Должен ли я заклеймить тебя тоже?
С этим он бросился на Наина, и они сражались. Но Наин был наполовину слеп от гнева и также очень уставший в битве, в то время как Азог был свеж и ужасен, и полон коварства. Вскоре Наин сделал великий удар со всей своей силой, что оставалась, но Азог метнулся в сторону и пнул ногу Наина, так что клевец раскололся на камне, где он стоял, но Наин споткнулся вперед. Тогда Азог быстрым взмахом рубил ему шею. Его кольчужный воротник противостоял лезвию, но столь тяжелым был удар, что шея Наина была сломана, и он упал.

Тогда Азог засмеялся, и он поднял голову, чтобы издать великий вопль триумфа, но крик умер в его горле. Ибо он увидел, что вся его дружина в долине была обращена в бегство, и гномы ходили туда-сюда, убивая, как они хотели, а те, кто мог спастись от них, были бегущими на юг, пронзительно вопя, как они бежали. И почти все солдаты его гвардии лежали мертвыми. Он повернулся и побежал обратно к Вратам.
Вверх по ступеням за ним прыгнул гном с красным топором. Это был Даин Железноногий, сын Наина. Прямо перед дверями он поймал Азога, и там он убил его и отрубил его голову. Это было считаемо великим подвигом, ибо Даин был тогда только юнцом по счету гномов. Но долгая жизнь и много битв лежали перед ним, пока старый, но не склонившийся, он не пал наконец в Войне кольца. Все же стойкий и полный гнева, как он был, говорится, что когда он сошел вниз от Врат, он выглядел серым в лице, как некто, кто чувствовал великий страх.

Когда наконец битва была выиграна, гномы, что были оставшимися, собрались в Азанулбизаре. Они взяли голову Азога и впихнули в ее рот кошелек мелких денег, и затем они поместили ее на кол. Но никакого пира, ни песни не было той ночью; ибо их мертвые были сверх пределов счета горя. Едва половина их числа, говорится, могла все еще стоять или имела надежду на исцеление.

Тем не менее, утром Траин стоял перед ними. Он имел один глаз ослепшим сверх пределом излечения, и он запинался с раной на ноге; но он сказал:
- Хорошо! Мы имеем победу. Кхазад-Дум наш!
Но они ответили:
- Наследник Дурина ты можешь быть, но даже с одним глазом ты должен видеть яснее. Мы сражались эту войну для мести, и месть мы взяли. Но она не сладка. Если это победа, то наши руки слишком малы, чтобы держать ее.

И те, кто были не из народа Дурина, сказали также:
- Кхазад-Дум не был домом наших Отцов. Что он нам, если не надежда на сокровище? Но теперь, если мы должны идти без наград и вергельдов, что причитаются нам, чем скорее мы вернемся в наши собственные земли, тем лучше довольными мы будем.
Тогда Траин повернулся к Даину и сказал:
- Но определенно мой собственный родич не покинет меня?
- Нет, - сказал Даин. – Ты отец нашего Народа, и мы проливали кровь для тебя и будем [проливать] снова. Но мы не войдем в Кхазад-Дум. Только я смотрел сквозь тень Врат. За пределами тени оно ждет тебя все еще: Погибель Дурина. Мир должен измениться и некоторая другая сила/власть, нежели наша, должна прийти, прежде чем народ Дурина будет ходить снова в Мории.
Так это было, что после Азанулбизара гномы рассеялись снова. Но сначала с великим трудом они раздели всех своих мертвых, так что орки не пришли бы и не добыли там запас оружия и кольчуг. Говорится, что каждый гном, что шел с поля битвы, был согнут под тяжелой ношей. Затем они построили много погребальных костров и сожгли все тела своих родичей. Была великая рубка деревьев в долине, которая оставалась голой с тех пор, и чад горения был виден в Лориэне 47.
Когда ужасные огни были в пепле, союзники ушли прочь в свои собственные страны, и Даин Железноногий повел народ своего отца назад в Железные холмы. Тогда, стоя у великого кола, Траин сказал Торину Дубощиту:
- Некоторые думали бы, что эта голова дорого куплена! По меньшей мере, мы дали наше королевство за нее. Пойдешь ли ты со мной назад к наковальне? Или ты будешь просить свой хлеб у гордых дверей?
- К наковальне, - ответил Торин. – Молот, по крайней мере, сохранит руки сильными, пока они не смогут носить более острые инструменты снова.

Так Траин и Торин с [теми], что оставались от их последователей (среди кого были Балин и Глоин) вернулись в Дунланд, и вскоре после они переехали и скитались в Эриадоре, пока наконец они не сделали дом в изгнании на востоке Эред Луин за пределами Луна. Из железа были большинство вещей, что они ковали в те дни, но они процветали некоторым образом, и их число медленно увеличивалось 48. Но, как Трор говорил, Кольцо нуждалось в золоте, чтобы выводить золото, и такового или любого другого драгоценного металла они имели мало или совсем не [имели].

Об этом Кольце что-то может быть сказано здесь. Оно было веримо гномами Народа Дурина быть первым из Семи, что было отковано; и они говорят, что оно было дано королю Кхазад-Дума Дурину III самими эльфийскими кузнецами и не Сауроном, хоть, несомненно, его [Саурона] злая сила/власть была в нем [Кольце], коль скоро он помогал в ковке всех Семи. Но владельцы Кольца не показывали его и не говорили о нем, и они редко передавали его вплоть до приближения смерти, так что другие не знали определенно, где оно было помещено. Некоторые думали, что оно осталось в Кхазад-Думе, в тайных гробницах королей, если они не были обнаружены и разграблены; но среди родичей наследника Дурина было веримо (ошибочно), что Трор носил его, когда он опрометчиво вернулся туда. Что затем стало с ним, они не знали. Оно не было найдено на теле Азога 49.

Тем не менее, может вполне быть, как гномы теперь верят, что Саурон своими искусствами обнаружил, кто имел это Кольцо, последнее, что оставалось свободным, и что чрезвычайные несчастья наследников Дурина были по большей части обязаны его злобе. Ибо гномы оказались неприручаемыми посредством этого. Единственной силой/властью над ними, что Кольца обладали, было воспламенять их сердца жадностью к золоту и драгоценным вещам, так что если им [гномам] недоставало их [золота и драгоценностей], все другие хорошие вещи казались бесполезными, и они были наполнены гневом и желанием мести всем, кто лишил их. Но они были созданы от их начала сорта/породы, чтобы сопротивляться самым стойким [образом] любому господству. Хоть они могли быть убиты или разбиты, они не могли быть уменьшены до теней, порабощенных другой волей; и по той же причине их жизни не были влияемы каким-либо Кольцом, жить равно дольше или короче из-за него. Тем более Саурон ненавидел владельцев и желал лишить их владения.

Это было поэтому, может быть, частью злобой Кольца, что Траин после нескольких лет стал беспокойным и недовольным. Жажда золота была всегда в его уме. Наконец, когда он не мог выносить ее дольше, он обратил свои мысли к Эребору и решил возвратиться туда. Он не сказал ничего Торину о том, что было в его сердце; но с Балином и Двалином и немногими другими он поднялся и попрощался, и ушел.

Мало известно о том, что случилось с ним впоследствии. Это может теперь казаться, что как только он был вовне с немногими спутниками, он был выслеживаем [за ним охотились] эмиссары Саурона. Волки преследовали его, орки нападали на него, злые птицы затеняли его путь; и чем более он прилагал усилия идти на север, тем больше несчастий препятствовало ему. Темная ночь пришла, когда они и его спутники были скитающимися в землях за Андуином, и они были вынуждаемы черным дождем принять укрытие под навесами Мирквуда. Утром он был ушедшим из лагеря, и его спутники звали его тщетно. Они искали его много дней, пока наконец, оставив надежду, они ушли и пришли наконец обратно к Торину. Только вдолге после было узнано, что Траин был взят живым и доставлен в преисподние Дол-Гулдура. Там он был мучим, и Кольцо взято от него, и там в конце концов он умер.

Так Торин Дубощит стал Наследником Дурина, но наследником без надежды. Когда Траин был потерян, он [Торин] был девяноста пяти лет, великий гном с гордой манерой держаться; но он казался довольным оставаться в Эриадоре. Там он трудился долго и торговал, и приобретал такое богатство, как он мог; и его народ был увеличен многими из странствующего Народа Дурина, кто слышал о его жилище на западе и пришли к нему. Теперь они имели прекрасные чертоги в горах и запасы добра, и их дни не казались столь тяжелыми, хоть в своих песнях они говорили постоянно об Одинокой горе далеко вдалеке.

Годы удлинялись. Угли в сердце Торина горели жарко снова, как он размышлял об обидах его Дома и мести Дракону, что он унаследовал. Он думал об оружии и армиях, и союзах, как его великий молот звенел в его кузнице; но армии были рассеяны и союзы сломаны, и топоры его народа были немноги; и великий гнев без надежды жег его, как он ударял по красному железу на наковальне.

Но наконец произошла случайно встреча между Гэндальфом и Торином, что изменила все судьбы Дома Дурина и привела к другим и более великим следствиям кроме того. Однажды 50 Торин, возвращаясь на запад из путешествия, остановился в Бри на ночь. Также там был Гэндальф. Он был на своем пути в Шир, который он не посещал около двадцати лет. Он был усталым и думал отдохнуть там какое-то время.

Среди многих забот он был озабочен в уме опасным положением на Севере; потому что он знал тогда уже, что Саурон замышляет войну и намеревается, как только он почувствует [себя] сильным достаточно, напасть на Ривенделл. Но [чтобы] противостоять любой попытке с Востока снова завладеть землями Ангмара и северными перевалами гор, имелись теперь только гномы Железных холмов. И за пределами их лежало запустение Дракона. Дракона Саурон мог использовать с ужасным эффектом. Как тогда мог конец Смауга быть достигнут?

Это было именно когда Гэндальф сидел и обдумывал это, что Торин встал перед ним и сказал:
- Мастер Гэндальф, я знаю тебя только с виду, но теперь я был бы рад говорить с тобой. Ибо ты часто приходил в мои мысли в последнее время, как если бы я был приказываем искать тебя. Действительно, я бы сделал так, если бы я знал, где найти тебя.
Гэндальф посмотрел на него с удивлением:
- Это странно, Торин Дубощит, - сказал он. – Ибо я думал о тебе также; и хоть я на своем пути в Шир, было в моем уме, что это путь также к твоим чертогам.
- Называй их так, если ты хочешь, - сказал Торин. – Они только бедные [съемные] комнаты в изгнании. Но ты был бы привечен там, если бы ты пришел. Ибо говорят, что ты мудр и знаешь больше, чем любой другой, о том, что происходит в мире; и я имею много в моем уме и был бы рад твоему совету.
- Я приду, - сказал Гэндальф, - ибо я догадываюсь, что мы разделяем одну проблему, по крайней мере. Дракон Эребора в моем уме, и я не думаю, что он будет забыт внуком Трора.

История рассказывается в другом месте о том, что пришло от этой встречи: о странном плане, что Гэндальф сделал для помощи Торину, и как Торин и его спутники выступили из Шира на поиск Одинокой горы, что пришел к великим следствиям непредвиденным. Здесь только те вещи вспоминаются, что прямо касаются Народа Дурина.

Дракон был убит Бардом из Эсгарота, но была битва в Дейле. Ибо орки сошли на Эребор, как только они услышали о возвращении гномов; и они были ведомы Болгом, сыном того Азога, кого Даин убил в своей юности. В той первой битве при Дейле Торин Дубощит был смертельно ранен; и он умер и был положен в гробницу под Горой с Аркенстоном на его груди. Там также пали Фили и Кили, сыновья его сестры. Но Даин Железноногий, его кузен, кто пришел из Железных холмов ему на помощь и был также его по праву наследником, стал затем королем Даином II, и королевство Под Горой было восстановлено, именно как Гэндальф желал. Даин оказался великим и мудрым королем, и гномы процветали и становились сильнее снова в его дни.

Поздним летом того же самого года (2941) Гэндальф наконец убедил Сарумана и Белый Совет атаковать Дол-Гулдур, и Саурон отступил и пошел в Мордор, чтобы там быть в безопасности, как он думал, от всех своих врагов. Так это было, что когда Война пришла наконец, главное нападение было обращено в направлении юга; все же даже так со своей далеко протянутой правой рукой Саурон мог сделать великое зло на Севере, если бы король Бранд и король Даин не стояли на его пути. Точно как Гэндальф сказал впоследствии Фродо и Гимли, когда они жили вместе какое-то время в Минас-Тирите. Невдолге прежде новости пришли в Гондор о событиях далеко вдалеке.

- Я горевал от падения Торина, - сказал Гэндальф, - и теперь мы слышим, что Даин пал, сражаясь в Дейле снова, именно в то время, как мы сражались здесь. Я бы назвал это тяжелой потерей, если бы это не было скорее чудом, что в его великом возрасте он мог все еще владеть своим топором так могуче, как, говорят, он делал [это], стоя над телом короля Бранда перед Вратами Эребора, пока не пала тьма.

- Все же вещи могли пойти намного иначе и намного хуже. Когда вы думаете о великой битве на Пеленноре, не забывайте битвы в Дейле и доблесть Народа Дурина. Думайте о том, что могло бы случиться. Драконий огонь и дикие мечи в Эриадоре, ночь в Ривенделле. Могло бы не быть королевы в Гондоре. Мы могли бы теперь надеяться вернуться от победы здесь только к разрушению и пеплу. Но это было предотвращено – потому что я встретил Торина Дубощита однажды вечером на краю весны в Бри. Случайная встреча, как мы говорим в Средиземье [здесь, типа, игра слов: «chance» - это и «случай» (шанс), и «судьба, удача» (тоже шанс)].

Дис была дочерью Траина II. Она единственная гномья женщина, именуемая в этих историях. Было сказано Гимли, что гномьих женщин немного, возможно, не более, чем треть от всего народа. Они редко ходят снаружи/вовне, исключая при великой необходимости. Они в голосе и внешнем виде, и в одежде, если они должны отправляться в путешествие, столь подобны гномьим мужчинам, что глаза и уши других народов не могут отличить их друг от друга. Это породило глупое мнение среди людей, что гномьих женщин нет, и что гномы «вырастают из камня».

Это именно из-за немногочисленности женщин среди них, что род/порода гномов увеличивается медленно и находится в опасности, когда они не имеют безопасных жилищ. Ибо гномы берут только одну жену или мужа каждый в своей жизни, и суть ревнивы, как во всех других вопросах своих прав. Число гномов-мужчин, что женаты, на самом деле менее, чем одна треть. Ибо не все женщины берут мужей: некоторые не желают никого; некоторые желают того, кого они не могут получить, и так не будут иметь другого. Что до мужчин, очень многие также не желают брака, будучи поглощены своими ремеслами.

Сын Гимли Глоина известен, ибо он был одним из Девяти Ходоков, что отправились с Кольцом; и он оставался в компании короля Элессара на протяжении всей войны. Он был назван Друг эльфов из-за великой любви, что возросла между ним и Леголасом, сыном короля Трандуила, и из-за его почтения к леди Галадриэль.

После падения Саурона Гимли привел на юг часть эреборского Народа Дурина, и он стал лордом Сверкающих Пещер. Он и его народ делали великие работы в Гондоре и Рохане. Для Минас-Тирита они ковали ворота из митрила и стали, чтобы заменить те, разрушенные Королем-чародеем. Леголас, его друг, также привел на юг эльфов из Зеленого леса, и они жили в Итилиене, и он стал снова прекраснейший страной во всех западных землях.

Но когда король Элессар отдал свою жизнь, Леголас последовал наконец желанию своего сердца и отплыл за море.

Здесь следует одна из последних заметок в Красной книге.

Мы слышали рассказ, что Леголас взял Гимли, сына Глоина, с собой из-за их великой дружбы, более великой, чем любая другая, что бывала между эльфом и гномом. Если это верно, тогда это странно действительно; что гном был бы желающим покинуть Средиземье ради какой-либо любви, или что эльдар приняли бы его, или что Повелители Запада разрешили бы это. Но говорится, что Гимли отправился также из желания видеть снова красоту Галадриэль; и может быть, что она, будучи могущественной среди эльдар, получила эту милость для него. Больше не может быть сказано об этом вопросе.

Примечания.

39. «Хоббит»,  стр. 60.

40. I, стр. 412–13.

41 Или освободил его из темницы; вполне возможно, что его уже разбудила злоба Саурона.

42. «Хоббит», стр. 220.

43. «Хоббит», стр. 32.

44. Среди них были дети Траина II: Торин (Дубощит), Фрерин и Дис. Торин был тогда еще юношей в глазах гномов. Впоследствии стало известно, что из Народа под Горой удалось спастись больше, чем предполагалось поначалу; но большая часть из них отправилась в Железные Холмы.

45. Азог был отцом Больга; см. «Хоббит», стр. 34.

46. Говорят, что щит Торина был расколот, и он отбросил его, отрубил своим топором ветку дуба и держал ее в левой руке, чтобы отражать удары своих врагов или использовать как дубину. Таким образом он получил свое имя.

47. Такое обращение со своими мертвыми казалось горестным гномам, ибо это было против их обычая; но чтобы сделать такие гробницы, как они имели обыкновение строить (коль скоро они положат своих мертвых только в камень, не в землю), заняло бы много лет. К огню поэтому они обратились, скорее чем оставить своих сородичей зверю, птице или падальщику-орку. Но те, кто пал в Азанулбизаре, были почитаемы в памяти, и по сей день гном скажет гордо об одном из своих предков: «Он был сожженным гномом», и этого достаточно.

48. Они имели очень немного женского народа. Дис, дочь Траина, была там. Она была матерью Фили и Кили, родившихся в Эред Луин. Торин не имел жены.

49. I, стр. 351-2.

50. 15 марта 2941 г.

[Krakodil]

"История Арагорна и Арвен"

ЗДЕСЬ СЛЕДУЕТ ЧАСТЬ

ИСТОРИИ ОБ АРАГОРНЕ И АРВЕН

Арадор был дедушкой короля. Его сын Араторн искал в брак Гильраэн Прекрасной, дочери Дирхаэля, кто был сам потомком Аранарта. Этому браку Дирхаэль противился; ибо Гильраэн была юна и не достигла возраста, в котором женщины дунэдайн имели обыкновение выходить замуж.
- Более того, - сказал он, - Араторн суровый человек полного возраста и будет предводителем скорее, чем люди ожидают; все же мое сердце предсказывает, что он будет короткоживущим.
Но Иворвен, его жена, кто была также прозорливой, ответила:
- Тем более нужда спешки! Дни темнеют перед бурей, и великие вещи грядут. Если эти двое поженятся сейчас, надежда может быть рождена для нашего народа; но если они промедлят, она не придет, пока эта эпоха длится.

И случилось, что, когда Араторн и Гильраэн были женаты только один год, Арадор был взят троллями холмов в Холодных Пустошах* к северу от Ривенделла и был убит; и Араторн стал Предводителем дунэдайн. На следующий год Гильраэн родила ему сына, и тот был назван Арагорном. Н Арагорн был только двух лет, когда Араторн отправился ехать против орков с сыновьями Элронда, и он был убит орочьей стрелой, пронзившей ему глаз; и так он оказался действительно короткоживущим для [представителя] его расы, бывши только шестидесяти лет, когда он пал.

Тогда Арагорн, будучи теперь Наследником Исилдура, был взят со своей матерью жить в доме Элронда; и Элронд занял место его отца и полюбил его как своего собственного сына. Но он [Арагорн] был назван Эстель, то есть «Надежда», и его истинное имя и происхождение были хранимы в тайне по повелению Элронда; ибо Мудрые тогда знали, что Враг искал раскрыть Потомка Исилдура, если какой-либо остался на земле.

Но когда Эстель был только двадцати лет, случилось, что он вернулся в Ривенделл после великих деяний в отряде сыновей Элронда; и Элронд посмотрел на него и был доволен, ибо он увидел, что тот был прекрасный и благородный и был рано возмужавшим, хоть он бы стал еще более великим телом и разумом. В тот день поэтому Элронд назвал его его истинным именем и рассказал ему, кто он был и чей сын; и он вручил ему реликвии его дома.
- Вот кольцо Барахира, - сказал он, - знак нашего родства издалека, и вот также осколки Нарсила. С ними ты можешь еще делать великие деяния; ибо я предсказываю, что срок твоей жизни будет более великим, чем мера людей, если только зло не случится с тобой или ты не потерпишь неудачу при испытании. Но испытание будет трудным и долгим. Скипетр Аннуминаса я удержу, ибо ты еще не заслужил его.

На следующий день в час заката Арагорн гулял один в лесах, и его сердце было возвышенно внутри него; и он пел, ибо он был полон надежды, и мир был прекрасным. И внезапно, именно когда он пел, он увидел девицу, идущую по зеленой лужайке среди белых стволов берез; и он остановился изумленный, думая, что он заблудился в мечте/сне или что он получил дар эльфийских менестрелей, кто мог сделать вещи, о которых они пели, появляющимися перед глазами тех, кто слушает.

Ибо Арагорн был поющим часть Лэ о Лейтиан, которая рассказывает о встрече Лютиэн и Берена в лесу Нелдорет. И узри! там Лютиэн шла перед его глазами в Ривенделле, одетая в мантию серебряную и синюю, прекрасная, как сумерки в Эльфийском доме; ее темные волосы были развеваемы внезапным ветром, и ее чело было повязано драгоценностями как звезды.

Некоторое время Арагорн глядел в молчании, но боясь, что она уйдет прочь и никогда не будет видима снова, он позвал ее, крича: «Тинувиэль, Тинувиэль!», точно как Берен сделал в Древние Дни давным-давно.

Тогда девица повернулась к нем и улыбнулась, и она сказала:
- Кто ты? И почему ты зовешь меня этим именем?
И он ответил:
- Потому что я поверил, что ты в самом деле Лютиэн Тинувиэль, о которой я пел. Но если ты не она, тогда ты ходишь в ее подобии.
- Так многие говорили, - ответила она серьезно. – Все же ее имя не мое. Хоть, может быть, моя судьба/рок будет не непохожа на ее. Но кто ты?
- Эстель меня звали, - сказал он, - но я Арагорн, сын Араторна, наследник Исилдура, Владыка дунэдайн.
Все же даже в говорении он чувствовал, что это высокое происхождение, которым его сердце радовалось, было теперь малого достоинства/ценности и как ничто сравнительно с ее достоинством и прелестью.
Но она засмеялась весело и сказала:
- Тогда мы родичи издалека. Ибо я Арвен, дочь Элронда, и называюсь также Ундомиэль.
- Часто это видимо, - сказал Арагорн, - что в опасные дни люди прячут свое главное сокровище. Все же я удивляюсь Элронду и твоим братьям; ибо хоть я жил в этом доме с детства, я не слышал ни слова о тебе. Как случилось это, что мы никогда не встречались прежде? Точно де твой отец не хранил тебя запертой в его сокровищнице?
- Нет, - сказала она и посмотрела на горы, что поднимались на востоке. – Я жила какое-то время в земле родичей моей матери, в далеком Лотлориэне. Я только недавно вернулась, чтобы навестить моего отца снова. Много лет с тех пор, как я гуляла в Имладрисе.
Тогда Арагорн удивился, ибо она казалась не более великого возраста, чем он, кто жил еще не более чем двадцатку лет в Средиземье. Но Арвен посмотрела в его глаза и сказала:
- Не удивляйся! Ибо дети Элронда имеют жизнь эльдар.
Тогда Арагорн был смущен, ибо он увидел эльфийский свет в ее глазах и мудрость многих дней; все же с этого часа он любил Арвен Ундомиэль, дочь Элронда.

В дни, что последовали, Арагорн впал в молчание, и его мать поняла, что некая странная вещь случилась с ним; и наконец он сдался на ее вопросы и рассказал ей о встрече в сумерках деревьев.
- Мой сын, - сказала Гильраэн, - твоя цель высока, даже для потомка многих королей. Ибо эта леди благороднейшая и прекраснейшая, что теперь ходит по земле. И не подобает, чтобы смертный брачевался с эльфийским родом.
- Все же мы имеем некоторую часть в этом родстве, - сказал Арагорн, - если история о моих праотцах верна, что я узнал.
- Это верно, - сказала Гильраэн, - но это было давным-давно и в другую эпоху мира, прежде чем наша раса была уменьшена. Поэтому я боюсь; ибо без доброй воли мастера Элронда Наследники Исилдура скоро придут к концу. Но я не думаю, что ты будешь иметь добрую волю Элронда в этом вопросе.
- Тогда горьки мои дни будут, и я буду ходить в глуши один, - сказал Арагорн.
- Такова действительно будет твоя судьба, - сказала Гильраэн; но хоть она имела в меру прозорливость своего народа, она не сказала больше ему о своем предчувствии, равно не говорила она кому-либо о том, что ее сын сказал ей.

Но Элронд видел многие вещи и читал много сердец. Однажды, поэтому, прежде осени года он позвал Арагорна в свою палату, и он сказал:
- Арагорн, сын Араторна, слушай меня! Великая судьба/рок ожидает тебя, либо подняться над высотой всех твоих отцов со дней Элендила, или пасть во тьму со всем, что осталось от твоих родичей. Многие годы испытаний лежат перед тобой. Ты не будешь ни иметь жены, не привяжешь какую-либо женщину к себе обручением, пока твое время не придет и ты не обнаружишь [себя] достойным этого.
Тогда Арагорн был встревожен, и он сказал:
- Может это быть, что моя мать говорила об этом? 
- Нет, в самом деле, - сказал Элронд. – Твои собственные глаза выдали тебя. Но я не говорю о моей дочери одной. Ты не будешь обручен ни с каким человеческим дитятей [что вижу, о том пою. Было бы «дочерью», я бы так и написала] пока еще. Но что до Арвен Прекрасной, леди Имладриса и Лориэна, Вечерней звезды ее народа, она происхождения более великого, чем твое, и она жила в мире уже так долго, что ей ты только как годовалый побег рядом с молодой березой многих лет [не годов, а времен года]. Она слишком высоко над тобой. И так, я думаю, это может вполне казаться ей. Но даже если бы это было не так, и ее сердце повернулось в сторону тебя, я бы все еще горевал, из-за судьбы/рока, что возложена на нас.
- Какова эта судьба/рок? – сказал Арагорн.
- Что столь долго, как я живу здесь, она будет жить юностью эльдар, - ответил Элронд, - и когда я уйду, она пойдет со мной, если она так выберет.
- Я вижу, - сказал Арагорн, - что я обратил мои глаза к сокровищу не менее дорогому, чем сокровище Тингола, что Берен когда-то желал. Такова моя судьба. – Затем внезапно предвидение его сородичей пришло к нему, и он сказал: - Но вот! Мастер Элронд, годы твоего проживания истекают наконец, и выбор должен быть наложен скоро на твоих детей, расстаться ли с тобой или со Средиземьем.
- Верно, - сказал Элронд. – Скоро, как мы полагаем это, хоть многие годы людей должны все еще пройти. Но не будет выбора перед Арвен, моей любимой, если ты, Арагорн, сын Араторна, не придешь между нами и приведешь одного из нас, тебя или меня, к горькому расставанию за пределы конца мира. Ты не знаешь еще, чего ты желаешь от меня. – Он вздохнул и через некоторое время, глядя серьезно на молодого человека, он сказал снова: - Годы принесут то, что они [принесут]. Мы не будем говорить больше об этом, пока много не пройдет. Дни темнеют, и много зла есть, чтобы прийти.

Затем Арагорн попрощался нежно с Элрондом; и на следующий день он сказал прощай своей матери и дому Элронда и Арвен, и он вышел в глушь. Почти тридцать лет он трудился в деле против Саурона; и он стал другом Гэндальфа Мудрого, от которого он получил много мудрости. С ним он совершил много опасных путешествий, но по мере того, как годы медленно тянулись, он ходил более часто один. Его пути были тяжелыми и длинными, и он стал несколько мрачным на вид, если только не случалось ему улыбаться; и все же он казался людям достойным чести, как король, что в изгнании, когда он не скрывал своей истинной формы. Ибо он ходил во многих обличьях и получил известность под многими именами. Он ездил в дружине рохиррим и сражался за Лорда Гондора на суше и на море; и затем в час победы он прошел за пределы знания людей Запада и ушел один далеко на восток и глубоко на юг, исследуя сердца людей, как злые, так и добрые, и раскрывая козни и планы слуг Саурона. Так он сделался наконец самым выносливым из живущих людей, умелым в их ремеслах и преданиях, и был еще больше, чем они; ибо он был эльфийски-мудрым, и в его глазах был свет, что, когда они были разгоревшимися, немногие могли вынести. Его лицо было печальным и суровым из-за судьбы/рока, что была возложена на него, и все же надежда обитала всегда в глубинах его сердца, из которого веселье/радость [сопровождаемое смехом] могло подниматься временами как источник из скалы.

Случилось так, что когда Арагорн был девяти и сорока лет, он вернулся от опасностей на темных рубежах Мордора, где Саурон теперь жил снова и был занят злом. Он был усталым, и он желал идти обратно в Ривенделл и отдохнуть там какое-то время, прежде чем он попутешествует в дальние страны; и на своем пути он пришел к границам Лориэна и был допущен в скрытую землю леди Галадриэлью [я знаю, что по правилам русского языка женские имена, заканчивающиеся на согласную, не склоняются, но тут как иначе творительный падеж обозначишь?].

Он не знал этого, но Арвен Ундомиэль была также там, живя снова какое-то время с родней своей матери. Она была мало изменившейся, ибо смертные годы миновали ее, все же ее лицо было более серьезным, и ее смех теперь редко был слышим. Но Арагорн был выросшим теперь до полного роста тела и разума, и Галадриэль велела ему отбросить его изношенное путешествием одеяние, и она одела его в серебряное и белое, и плащом эльфийски-серого [цвета] и ярким драгоценным камнем на его лбу. Тогда более чем какой-либо король людей он явился и казался скорее эльфийским лордом с островов запада. И так это было, что Арвен впервые узрела его снова после их долгого расставания; и как он шел, идя в направлении ее под деревьями Карас-Галадона, усыпанными золотыми цветами, ее выбор был сделан, и ее судьба/рок назначена.

Затем какое-то время они бродили вместе по полянам Лотлориэна, пока не было время для него уходить. И вечером Середины лета Арагорн, сын Араторна, и Арвен, дочь Элронда, пошли на прекрасный холм, Керин-Амрот, в середине земли, и они гуляли разутыми по неумирающей траве с эланором и нифредилем вокруг своих ног. И там на том холме они смотрели на восток, к Тени, и на запад, к Сумеркам, и они сделали свое обручение и были рады.

И Арвен сказала:
- Темна Тень, и все же мое сердце радуется; ибо ты, Эстель, будешь среди великих, чья доблесть уничтожит ее.
Но Арагорн ответил:
- Увы! Я не могу предвидеть это, и как это может случиться, скрыто от меня. Все же твоей с твоей надеждой я буду надеяться. И Тень я полностью отвергаю. Но равно, леди, Сумерки не для меня; ибо я смертный, и если ты останешься верной мне, Вечерняя Звезда, тогда Сумерки ты должна также отвергнуть.
И она стояла тогда неподвижно, как белое дерево, глядя на запад, и наконец она сказала:
- Я останусь верной тебе, Дунадан, и отвернусь от Сумерек. Все же там лежит земля моего народа и долгий дом моих родичей».
Она очень любила своего отца.

Когда Элронд узнал о выборе своей дочери, он молчал, хоть сердце его было опечалено и нашло, что судьбу/рок, [которой] долго страшились, не легче выносить. Но когда Арагорн пришел снова в Ривенделл, он позвал его к себе, и он сказал:
- Мой сын, годы приходят, когда надежда будет гаснуть, и за пределами их мало ясно мне. И теперь тень лежит между нами. Может быть, это было назначено так что моей потерей королевство людей может быть восстановлено. Поэтому, хоть я люблю тебя, я скажу тебе: Арвен Ундомиэль не уменьшит благословение своей жизни по меньшей причине. Она не будет невестой какого-либо человека меньше, чем король равно Гондора и Арнора. Для меня тогда даже наша победа может принести только печаль и расставание – но тебе надежду на радость на какое-то время. Увы, мой сын! Я боюсь, что Арвен Судьба/Рок людей может показаться тяжелой в конце.

Так это стояло впоследствии между Элрондом и Арагорном, и они не говорили более об этой материи; но Арагорн отправился снова к опасности и тяжкому труду. И пока мир темнел, и страх падал на Средиземье, как сила/власть Саурона росла, и Барад-Дур поднимался все выше и сильнее, Арвен оставалась в Ривенделле, и когда Арагорн был вовне [за границей], издалека она наблюдала за ним в мыслях; и в надежде она сделала для него великий и королевский штандарт, такой, как только тот мог показать, кто притязал на владение нуменорцев и наследие Элендила.

После нескольких лет Гильраэн простилась с Элрондом и вернулась к своему собственному народу в Эриадоре и жила одна; и она редко видела своего сына снова, ибо он проводил много лет в дальних странах. Но однажды, когда Арагорн вернулся на Север, он пришел к ней, и она сказала ему, прежде чем он ушел:
- Это наше последнее расставание, Эстель, сын мой. Я состарена заботой, точно как одна из меньших людей, и теперь, когда она подходит ближе, я не могу смело встречать тьму нашего времени, что собирается на Средиземье. Я покину его скоро.
Арагорн пытался утешить ее, говоря:
- Все же может быть свет за пределами тьмы; и если так, я хотел бы, чтобы ты увидела его и была рада.
Но она ответила только таким линнодом:
Онен и-Эстель эдайн, у-хебин эстель аним 32.
И Арагорн ушел прочь с тяжелым сердцем. Гильраэн умерла прежде следующей весны.

Так годы приближались к Войне Кольца; о которой больше сказано в другом месте: теперь способы непредвиденные были раскрыты, посредством чего Саурон мог быть свергнут, и как надежда сверх пределов надежды были выполнена. И было так, что в час разгрома Арагорн пришел с моря и развернул штандарт Арвен в битве на Полях Пеленнора, и в тот день он был впервые провозглашен как король. И наконец, когда все было сделано, он вступил в наследие своих отцов и получил корону Гондора и скипетр Арнора; и в день середины лета в год Падения Саурона он получил руку Арвен Ундомиэль, и они поженились в городе королей.

Третья Эпоха кончилась, таким образом, в победе и надежде; и все же горестным среди печалей той Эпохи было расставание Элронда и Арвен, ибо они были разделены Морем и судьбой/роком за пределами конца мира. Когда Великое Кольцо было разделано, и Три были отрезаны от их власти/силы, тогда Элронд устал наконец и покинул Средиземье, чтобы никогда не вернуться. Но Арвен стала как смертная женщина, и все же не было ее уделом умереть, пока все, что она приобрела, не было потеряно.

Как королева эльфов и людей, она жила с Арагорном шесть двадцаток лет в великой славе и блаженстве; все же наконец он почувствовал приближение старого возраста и знал, что срок дней его жизни был подходящим к концу, долгий хоть он [срок] был. Тогда Арагорн сказал Арвен:
- Наконец, леди Вечерняя Звезда, прекраснейшая в этом мире и самая любимая, мой мир увядает. Вот! мы собрали и мы истратили, и теперь время платежа приближается.
Арвен знала хорошо, что он задумал, и давно предвидела это; тем не менее она была подавлена своим горем.
- Оставишь ли ты тогда, повелитель, прежде своего времени твой народ, что живет твоим словом? – сказала она.
- Не прежде моего времени, - ответил он. – Ибо если я не пойду сейчас, тогда я должен скоро идти вынужденно. И Эльдарион, наш сын, человек полностью созревший для королевской власти.
Затем, придя к Дому Королей на Молчащей улице, Арагорн улегся на длинную кровать, что была приготовлена для него. Там он попрощался с Эльдарионом и дал в его руки крылатую корону Гондора и скипетр Арнора; и затем все оставили его, исключая Арвен, и она стояла одна у его кровати. И при всей своей мудрости и происхождении она не могла воздержаться [от того, чтобы] умолять его остаться еще на какое-то время. Она не была еще усталой от своих дней, и так она вкусила горечь смертности, что она взяла на себя.
- Леди Ундомиэль, - сказал Арагорн, - час действительно тяжел, но он был сделан именно в тот день, когда мы встретились под белыми березами в саду Элронда, где никто теперь не гуляет/ходит. И на холме Керин Амрот, когда мы оставили равно Тень и Сумерки, эту судьбу/рок мы приняли. Держи совет с собой, любимая, и спроси, хочешь ли ты в самом деле иметь меня ждущим, пока я не высохну и не паду с моего высокого седалища, неуправляемый и безмозглый. Нет, леди, я последний из нуменорцев и самый поздний король Старших Дней; и мне был дан не только срок жизни втрое [больший] такового людей Средиземья, но также милость идти по своей воле и вернуть обратно дар. Теперь, поэтому, я усну.
Я не говорю никакого утешения тебе, ибо нет утешения для такого горя в пределах кругов мира. Самый крайний выбор перед тобой: раскаяться и идти в Гавани и унести прочь на Запад память наших дней вместе, что будет там вечнозеленой, но никогда более, чем памятью; или же смириться с Судьбой/Роком людей.
- Нет, дорогой повелитель, - сказала она, - этот выбор давно окончен. Теперь нет корабля, что унес бы меня отсюда, и я должна действительно смириться с Судьбой/Роком людей, хочу я этого или нет: потеря и молчание. Но я говорю тебе, король нуменорцев, [вплоть] до этого момента я не понимала историю твоего народа и его падения. Как злобных дураков, я презирала их, но я жалею их наконец. Ибо если это действительно, как эльдар говорят, дар Единого людям, его горько получать.
- Так это кажется, - сказал он. – Но давай не будем побеждены при последнем испытании, кто встарь отрекся от Тени и Кольца. В печали мы должны идти, но не в отчаянии. Зри! Мы не привязаны навечно к кругам мира, и за пределами их больше, чем память. Прощай!
- Эстель, Эстель! - закричала она, и именно как он взял ее руку и поцеловал ее, он уснул. Тогда великая красота была раскрыта в нем, так что все, кто потом пришел, смотрели на него в удивлении; ибо они видели, что привлекательность его юности и доблесть его зрелости, и мудрость и величие его старости были смешаны вместе. И долго там он лежал, образ великолепия Королей людей в славе не потускневшей прежде разрушения мира.

Но Арвен вышла из Дома, и свет ее глаз был погасшим, и казалось ее народу, что она стала холодной и серой, как сумерки зимой, что приходят без звезды. Затем она попрощалась с Эльдарионом и со своими дочерьми, и со всеми, кого она любила; и она вышла из города Минас-Тирита и ушла прочь в землю Лориэн, и жила там одна под увядающими деревьями, пока зима не пришла. Галадриэль ушла прочь, и Келеборн тоже был ушедшим, и земля была молчащей.

Там, наконец, когда листья маллорнов были падающими, но весна еще не пришла 33, она упокоилась на Керин Амроте; и там ее зеленая могила, пока мир не изменится, и все дни ее жизни полностью забыты людьми, что пришли позже, и эланор и нифредиль не цветут больше к востоку от Моря.

Здесь заканчивается эта история, как она пришла к нам с Юга; и с уходом Вечерней звезды больше не говорится в этой книге о днях старины.

Прим. 32. «Я дала Надежду дунэдайн, я не сохранила никакой надежды для себя».

Прим. 33: I, 434.

[Krakodil]

Черновики "Истории Арагорна и Арвен"

ИСТОРИЯ АРАГОРНА И АРВЕН

Из текстов об Арагорне и Арвен самый ранний в последовательности есть также очень прямо первое фактическое изложение истории. Это не была «часть истории», как она стала называться в Приложении А, и была действительно была задумана совершенно иначе. Это черновая, сильно исправленная рукопись, которую я буду называть «А», и часть ее машинописная (не отдельно, а начатая из рукописи и возвращающаяся к ней на тех же страницах). Если эта особенность сама по себе не предполагает, что она принадлежит к более поздней работе над Приложениями, то, кажется, не существует ясного и определенного свидетельства ее относительной даты; но ее своеобразная последующая история может указывать, что она [рукопись] бывала в наличии некоторое время, когда мой отец работал над повествованием о Королевствах в изгнании, описанным в предыдущем разделе.

Рукопись, которая несет заголовок «Об Арагорне и Арвен Ундомиэль», начинается так.

В поздние дни последней эпохи [> Прежде чем Старшие Дни были окончены], 1 прежде Войны Кольца, был человек именем Дирхаэль [> Дирхоэль] и его женой была Эворвен [> Иворвен], дочь Гильбарада, и они жили в скрытой твердыне в глушах Эриадора; ибо они были из древнего народа дунэдайн, что в древности были королями людей, но были теперь павшими в затемненные дни. Дирхаэль [> Дирхоэль] и его жена были высокого происхождения, будучи крови Исилдура, хоть не по прямой линии Наследников. Они были оба прозорливыми во многих вещах. Их дочерью была Гильраин, прекрасная дева, бесстрашная и сильная, как были все женщины того рода/породы. Она была искома в брак Араторном, сыном Арадора, кто был Предводителем дунэдайн Севера.
Араторн был суровым человеком полных лет; ибо Наследники Исилдура, будучи людьми долгой жизни (даже до восьми двадцаток и более лет), кто путешествовали много и ходили часто в великие опасности, не были привычны жениться, пока они не потрудились долго в мире [в смысле «пространство», а не «отсутствие войны»]. Но Гильраин была моложе, чем возраст, в котором женщины дунэдайн были имеющими обыкновение брать мужей: и она не желала еще быть женой и искала совета своих родителей. Тогда Дирхаэль сказал:
- Араторн могущественный человек, и он будет Владыкой дунэдайн скорее, чем люди ожидают, все же вскоре он не будет больше владыкой; ибо я предчувствую, что он будет короткоживущим.
Но Эворвен сказала:
- Это вполне может быть, все же если эти двое поженятся, их дитя будет великим среди великих в эту эпоху мира, и он выведет дунэдайн из теней.

Поэтому Гильраин согласилась и вышла замуж за Араторна; и случилось так, что спустя один год Арадор был взят троллями и убит в Холодных Пустошах, и Араторн стал Владыкой дунэдайн; и снова спустя один год его жена родила сына, и он был назван Арагорном. И Арагорн, будучи теперь сыном Наследника Исилдура, пошел со своей матерью и жил в Доме Элронда в Имладрисе, ибо таков был обычай в тот день, и Элронд имел в совеем хранении наследные реликвии дунэдайн, главными из которых были осколки меча Элендила, кто пришел в Средиземье их Нуменора при его падении. В своем отрочестве Араторн также был воспитываем в этом доме, и он был другом Элладана и Элрохира, сыновей Элронда, и часто он ходил на охоту с ними. Теперь сыновья Элронда не охотились на диких зверей, но они преследовали орков, где бы они ни могли найти их; и это они делали из-за Келебриан, их матери, дочери Галадриэль.
Когда-то давно, как она переходила через Горы, чтобы навестить свою мать в Земле Лориэн, орки подстерегали дорогу, и она [Келебриан] была взятии в плен ими и мучима; и хоть она была спасена Элрондом и его сыновьями и привезена домой и ухаживаема, и ее повреждения тела были исцелены, она лежала под великим облаком страха, и она не любила Средиземье больше; так что наконец Элронд согласился на ее мольбу, и она прошла в Серые Гавани и ушла на Запад, чтобы никогда не вернуться.

Так это случилось, что когда Арагорн был только двух лет, Араторн отправился ехать с сыновьями Элронда и сражался с орками, что сделали вторжение в Эриадор, и он был убит, ибо орочья стрела пронзила его глаз; и так он оказался действительно короткоживущим для кого-то своей расы, будучи не больше шестидесяти зим, когда он пал.

Но дитя Арагорн стал таким образом преждевременно Предводителем дунэдайн, и он был питаем в Доме Элронда, и там он был любим всеми, и Элронд был отцом ему. Прямой и высокий он рос, с серыми глазами равно острыми и серьезными, и он был выносливым и доблестным, и сильным мозгами, и жаждущим изучать все предания эльфов и людей.

И когда он был еще только юношей, все же сильным вдобавок, он отправился за границу [в смысле, за границу Имладриса] с Элладаном и Элрохиром и учил многое об охоте и войне, и многих тайнах глуши. Но он не знал ничего о своем собственном происхождении, ибо его мать не говорила ему об этих вещах, равно никто другой в этом Доме; и это было по приказу Элронда, что эти материи были хранимы  в секрете. Ибо в то время была Тень на востоке, что ползла через много земель и наполняла Мудрых предчувствием, коль скоро они раскрыли, что это была в самом деле тень Саурона, Темного Владыки, что вернулся в Средиземье снова, и что он желал найти Единое Кольцо, что Исилдур взял, и искал узнать, если какой-либо наследник Исилдура все еще живет на земле; и шпионы Саурона были многи.

Но наконец, когда Арагорн был двадцати лет, случилось, что он вернулся в Имладрис...

Я оставляю [в смысле, покидаю] оригинал рукописи здесь, поскольку этого достаточно, чтобы показать природу ее связи с опубликованным текстом: последний, будучи отмечен общим сокращением, сжатием того, что было сохранено, и пропуском содержащих намеки отрывков, особенно истории Келебриан. 2 Но, как будет видно, причина этого не была или не была в первую очередь результатом критического взгляда моего отца на повествование этой истории, а использования, в которое он позже думал поместить ее.

С этого момента окончательная версия не предлагает противоречия оригинальному тексту и фактически остается ближе к нему, чем в части, которую я процитировал, 3 до обручения Арагорна и Арвен на холме Керин Амрот (ВК:ВК, стр. 341); вскоре после этого, однако, она в общем расходится

И там, на этом холме, они посмотрели на восток, на тень, и на запад, на сумерки, и они обручились и были рады. Все же много лет все еще лежало между ними. 4

Ибо когда Элронд узнал выбор своей дочери, он не запретил его; но он сказал Арагорну:
- Не прежде чем ты придешь в свой полный рост, ты женишься на Арвен Ундомиэль, и она не будет невестой кого-либо меньше, чем король равно Гондора и Арнора.

Н дни темнели в Средиземье, по мере того как сила/власть Саурона росла, и в Мордоре Темная башня Барад-Дура поднималась постоянно выше и сильнее. И хоть Арагорн и Арвен временами встречались кратко снова, их дни были разделены. Ибо время подошло теперь к Войне Кольца в конце той эпохи мира…

Далее следует теперь длинный отрывок (более 500 слов, с частью его отвергнутой и замененной новой версией), В котором история войны дана вкратце: рассказ о Митрандире и полуросликах, сомнениях Мудрых, Призраках Кольца, Отряде Кольца и походе Хранителя Кольца; и затем более подробно об Арагорне, Путях Мертвых, полях Пеленнора, битве перед Моранноном и его коронации у ворот Минас-Тирита. В конце ее [коронации] история быстро движется к своему завершению.

И когда все это было сделано, Элронд выступил из Имладриса и Галадриэль из Лориэна, и они привезли с собой Арвен Ундомиэль, Вечернюю звезду ее народа. И она сделала выбор Лютиэн, чтобы стать смертной и пребывать в Средиземье, и она вышла замуж за Арагорна Араторнссона, короля Гондора и Арнора, и она была королевой и повелительницей эльфов и людей.

Так кончилась Третья Эпоха. Все же говорится, что горчайшим из всех печалей той эпохи было расставание Арвен и Элронда. Ибо они были разделены Морем и судьбой/роком за пределами конца мира. Ибо когда Великое Кольцо было разделано, Три Кольца эльфов потеряли силу также, и Элронд был уставшим от Средиземья наконец и ушел, ища Келебриан, и никогда не вернулся снова. Но Арвен стала смертной женщиной, и все же даже так не было ее уделом умереть, пока она не утратит все, что она приобрела. Ибо хоть она жила с Арагорном пять двадцаток лет после, и велика была их слава вместе, все же наконец он попрощался и улегся, и умер, прежде чем старый возраст не [сделал] неуправляемым его. Но она ушла из города и от своих детей и прошла прочь в землю Лотлориэн, и жила там одна под увядающими деревьями: ибо Галадриэль также была ушедшей, и Лориэн иссыхал/увядал. И затем наконец, говорится, она упокоилась на Керин Амроте; и там была ее зеленая могила, пока весь мир не был изменен, и все дни ее жизни совершенно забыты людьми, что пришли после, и эланор и нифредил не цвели больше к востоку от Моря. 5

За этой самой ранней рукописью последовала ее машинописная копия («В»), в которую только немногие и незначительные изменения были внесены 6. Но вся последняя часть ее, от начала сообщения о Войне Кольцо и ее истоков, была вычеркнута, и мой отец прикрепил к машинописи новые страницы, на которых он увеличил это сообщение почти вдвое от его исходной длины. Бо́льшая часть этой новой версии была затем снова переписана, в еще большей длине, и присоединена как дополнение к машинописи прикреплена к машинописному тексту в виде вставки. Она была теперь гораздо менее сводкой, чем она была вначале, и ее цель в работе в целом ясно видна. «Это была доля Арагорна, - писал мой отец, - как Элронд предвидел, быть главным Предводителем Запада и своей мудростью еще более, чем своей доблестью исправить прошлое и безрассудство своего предка Исилдура». Я цитирую часть из этой окончательной формы.

Так Война Кольца началась; и осколки меча Элендила были откованы заново, и Арагорн, сын Араторна, воспрянул и выполнил свою роль/долю, и его доблесть и мудрость были раскрыты людям. Песни были после созданы в Гондоре и Арноре касаемо его деяний в то время, которые долго были помнимы, но не полностью рассказаны здесь. Это было не его задачей нести ношу Кольца, но быть лидером в тех битвах, к которым Око Саурона было обращено далеко от его собственной земли и от тайной опасности, что подкрадывалась к нему во тьме. Действительно, говорится, что Саурон верил, что лорд Арагорн, наследник Исилдура, нашел Кольцо и взял его себе, точно как его предок сделал, и воспрянул теперь, чтобы бросить вызов тирану Мордора и поставить себя на его место.

Но это было не так, и в этом больше всего Арагорн раскрыл свою силу; ибо хоть Кольцо пришло действительно в пределы его досягаемости, он не взял его и отказался обладать его злой силой/властью, но сдал его на суд Элронда и Хранителю, которого тот назначил. Ибо это был суровый совет Элронда, что хоть их нужда может казаться безнадежной и время слишком запоздалым, тем не менее, даже Кольцо должно даже теперь быть взято тайно, если это возможно, в землю их Врага и там бросить в огонь Горы Рока в Мордоре, где оно было создано. Арагорн вел Хранителя Кольца в долгом и опасном путешествии из Имладриса на Севере, пока тот не был потерян в диких холмах и не прошел за пределы помощи своих друзей. Тогда Арагорн обратился к войне и защите города Гондора, Минас-Тирита на Андуине, последнего оплота западных земель против армий Саурона.

Во все это время, пока мир темнел и Арагорн был за границей в труде и опасности, Арвен пребывала в Имладрисе; и там издалека она наблюдала за ним в мысли, и в надежде под Тенью она сделала для него великое и королевское знамя, такое, как только тот мог показывать, кто притязал на владычество нуменорцев и наследие Элендила и Исилдура. И его она послала ему руками его сородичей, последних дунэдайн Севера; и они наткнулись на Арагорна на равнине Рохана, после битв, в которых Саруман предатель был одолен и Изенгард разрушен, и они доставили Арагорну знамя Арвен и ее послание; ибо она велела ему взглянуть на опасность от моря и принять Пути Мертвых. Теперь это был путь под Белыми горами Гондора, каким ни один человек не дерзал ступать из-за ужасных призраков Забытых Людей, что охраняли его. Но Арагорн дерзнул принять тот путь с Серым Отрядом Севера, и он прошел сквозь и так пришел берегами моря, нежданным врагом или другом. Так он захватил корабли Врага и вышел из пучины водами Андуина на помощь Гондору в час его отчаяния; ибо город Минас-Тирит был окружен армиями Мордора и был погибающим в огне. Тогда была сражаема и выиграна сверх пределов надежды великая битва на полях Пеленнора, и Повелитель Черных Всадников был уничтожен; но Арагорн развернул знамя Арвен, и в тот день люди впервые провозгласили Арагорна королем.

В конце этого сообщения о руководящем значении Арагорна в Войне Кольца исправленное окончание истории в машинописном тексте B заканчивается его прощанием с Арвен при его смерти, почти точно так же, как оно представлено в Приложении А. 7 Оригинальные страницы рукописи, на которых мой отец впервые записал этот вдохновенный отрывок, сохранились. Он писал их так быстро, что без более позднего текста едва ли [одно] слово было бы интерпретировано.

Пересмотренный текст в B заканчивается словами «Здесь заканчивается история Старших Дней». Мой отец изменил это в рукописи на «Здесь заканчивается История [т.е рассказ, повесть], и с уходом Вечерней звезды все сказано о Старших Днях».

Кратко резюмируя, машинописный текст B, как первоначально созданный, был едва ли больше, чем ясный текст первоначальной черновой рукописи А. Последняя часть его была переписана и расширена (роль Арагорна в Войне Кольцо, его предсмертные слова с Арвен) и включена в машинопись. Мой отец затем создал еще один машинописный текст («С»), который был чистовой копией текста, как он теперь находился в B, многое из которого действительно едва ли было необходимым. На этом этапе, поэтому, ничего из сжатий и малых стилистических изменений, что отличают первоначальную рукопись от окончательной формы в Приложении А, еще не появились. Он [машинописный текст С] все еще начинался «Прежде чем Старшие Дни были окончены», все еще включал рассказ о Келебриан и, конечно, главный элемент роли Арагорна в Войне Кольца; относительно окончательной версии все, чего ему недоставало, было расставание Арагорна с его матерью Гильраин (ВК:ВК, стр. 342).

Трудно сказать, каким мой отец видел «Арагорна и Арвен» в то время, когда он явно чувствовал, что она [история] была в законченном виде или где она должна стоять. Он приложил большие усилия к истории Арагорна, которая была впоследствии утеряна. Он закончил ее великим заключением: «Здесь заканчивается Повесть, и с уходом Вечерней звезды все сказано о Старших Днях». Могло ли это быть его намерением, что она должна стоять как последний элемент «Властелина колец»?

Последующая история весьма любопытна. Я упоминал (стр. 258), что когда писал повествование о Северном Королевстве, он экспериментировал с введением истории Арагорна и Арвен. Она должна была следовать за сообщением о том, как, когда король Элессар пришел на Север, хоббиты из Шира посещали его в его доме в Аннуминасе (ВК:ВК, стр. 324); и оно появляется на машинописной странице с необычайной резкостью (даже учитывая замысел предполагаемых выдержек из письменных источников для объяснения таких переходов):

... а некоторые уезжают прочь с ним и живут в его доме, пока имеют намерение. Мастер Сэмуайз, мэр, и тан Перегрин бывали там много раз.
Арадор был дедушкой короля....

Может казаться, что мой отец не знал, что делать с этой историей, или, может быть, скорее не знал, что может быть возможно сделать с ней. Но это было здесь, достаточно странно, что впервые появились сокращение и сжатие и стилистическое «уменьшение», что отличает окончательную форму «Арагорна и Арвен» от первоначальной версии. Текст на этих заброшенных страницах «Королевств в изгнании» есть (если не совсем во всех моментах) таковой истории в Приложении А. 8 Он распространялся только до слов «Она не будет невестой какого-либо человека меньшего, чем король равно Гондора и Арнора» (ВК:ВК, стр. 342); но в рукописных примечаниях, сопровождающих его, мой отец набросал сокращение рассказа о роли Арагорна в Войне Кольца до нескольких строк: ибо этот элемент в первоначальном рассказе был очевидно полностью несовместим с таким его размещением – которое в любом случае казалось бы неподходящим и неудовлетворительным. Он, очевидно, тоже так думал. Но интересно видеть, что в окончательном машинописном тексте, с которого рассказ, как он есть в Приложении А, был напечатан, страница, на которой он начинается, все еще несет вверху «Мастер Сэмуайз мэр и тан Перегрин бывали там много раз», вычеркнутые и замененные на «Здесь следует часть Повести об Арагорне и Арвен». «Часть», видимо, потому что очень многое ушло.

Немногие изменения были сделаны в этом последнем машинописном тексте истории, среди них замещение Эстелем Амина (см. примечание 8) во всех случаях, и введение ухода Гильраэн из Ривенделла (ВК:ВК, стр. 342) и ее расставания с Арагорном со словами «Онен и-Эстель Эдайн, у-хебин эстель аним».

Таким образом, первоначальный замысел истории об Арагорне и Арвен был утерян; но настоящей причиной этого был заброшенный эксперимент по включению его в историю Северного Королевства. Я не могу сказать больше по этому странному вопросу.


ПРИМЕЧАНИЯ

1. Так также Арагорн заявил Арвен на своем смертном одре, что он был «самый поздний король Старших Дней» (ВК:ВК, стр. 343), и в конце текста B основной версии «с уходом Вечерней Звезды все сказано о Старших Днях» (стр. 268). См. стр. 173 и примечание 7.

2. С другой стороны, в т время как сокрытие происхождения Арагорна от него в его юности было присутствующим в первоначальной форме истории, давание ему другого имени (Эстель в окончательном варианте, см. примечание 8) - нет.

3. Различие между «ты» [«thou»] и «вы» [«you»] было ясно сделано в оригинальной рукописи, хоть иногда размыто непреднамеренно, и оно было сохранено и сделано точным в тексте, что за ней последовал: так, Арагорн использует «вы» к Элронду и к Арвен при их первой встрече, тогда как Элронд и Арвен обращаются к нему «ты, тебя».

4. Таким образом, их слова вместе на Керин Амроте касаемо Тени и Сумерек, еще не были присутствующими; см. примечание 6.

5. Последние предложения поставлены в настоящем времени в опубликованном тексте. Но когда мой отец писал «Арагорна и Арвен», он не замышлял это как цитату из древнего источника и не помещал это все внутри кавычек.

6. К этому тексту были добавлены в дополнении слова Арагорна и Арвен на Керин Амроте (см. примечание 4); но после слов Арвен отрывок заканчивался: «Ибо очень велика была ее любовь к отцу; но все еще не понимал Арагорн полноты ее слов».

7. Было несколько отличий от окончательной формы. Когда Арвен говорила о «даре Эру Илуватара», который горько получать, Арагорн отвечал: «Горько поистине. Но давай не будем побеждены при последнем испытании, кто сражался с Тенью прошлого. В печали мы должны идти, ибо печаль назначена нам; и в самом деле, печалью мы только говорим, что то, что закончилось, хорошо. Но пусть мы не идем в отчаянии». Он называл себя «самым поздним королем Древних Дней» (см. примечание 1), но когда он умер, «долго там он лежал, образ великолепия королей людей в славе не потускневшей прежде минования Древних Дней и изменения мира»: это было изменено в машинописном тексте на «прежде разрушения мира». И в момент его смерти Арвен не восклицала: «Эстель, Эстель!», ибо имя, данное ему в юности, еще не возникло (см. примечания 2 и 8).

8 Именно в этом тексте вошло имя Арагорна в Ривенделле, но здесь оно было Амин, а не Эстель, хоть подобно же переводилось «Надежда». Здесь имя матери Арагорна стало Гильраэн для более раннего Гильраин, и отец Иворвен Гильбарад исчез.

[Krakodil]

"Палантиры"

III

ПАЛАНТИРЫ

Палантиры не были, несомненно, никогда предметами всеобщего использования или всеобщего знания, даже в Нуменоре. В Средиземье они были хранимы в охраняемых комнатах, высоко в крепких башнях, только короли и правители, и их назначенные должностные лица/хранители имели доступ к ним, и они [палантиры] никогда не были советующими [т.е. с ними никогда не советовались] или выставляемы публично. Но до ухода королей они не были зловещими/пагубными тайнами. Их использование не влекло за собой никакой опасности, и никакой король или другая персона, уполномоченная обозревать/исследовать их, не колебались бы раскрыть источник своего знания о деяниях или мнениях далеких правителей, если оно было получено через Камни. 1

После дней королей и потери Минас-Итиля, нет никакого дальнейшего упоминания об их открытом и официальном использовании. Не было отвечающего Камня оставшегося на севере после кораблекрушения Арведуи Последнего короля в году 1975. 2. В 2002 году Итильский Камень был утрачен. Там тогда оставались только Анорский Камень в Минас-Тирите и Ортханкский Камень. 3.

Две вещи способствовали тогда пренебрежению Камнями и их уходу из общей памяти народа. Первой было неведение о том, что случилось с Итильским Камнем: было разумно предположено, что он был разрушен защитниками прежде, чем Минас-Итиль был взят и разграблен; 4 но было определенно возможно, что он был захвачен и пришел во владение Саурона, и некоторые из более мудрых и более дальновидных могли учитывать это. Казалось бы, что они сделали так и поняли, что Камень был бы малой пользы ему [Саурону] для ущерба Гондору, если только он [Камень] не вступит в контакт с другим Камнем, что был в согласии с ним. 5. Это было по этой причине, может быть предположено, что Анорский Камень, о котором все записи Наместников молчат до Войны Кольца, был храним как строго охраняемая тайна, доступная только Правящим Наместникам и никогда ими не используемся (кажется) до Денетора II.

Вторая причина была упадок Гондора и угасание интереса или знания о древней истории среди всех, кроме немногих даже из высших людей королевства, исключая в том, насколько она касалась их генеалогий: их происхождения и родства. Гондор после королей пришел в упадок в «Средние века» увядающих знаний и более простых умений. Сообщения [в смысле, связь] зависели от вестников и гонцов, или во времена неотложной надобности от маяков, и если Камни Анора и Ортханка были все еще охраняемы как сокровища из прошлого, знаемые существовать только немногими [т.е. немногие знали об их существовании], Семь Камней древности были народом в общем забыты, и стихи преданий, что говорили о них, были если и помнимы, то больше не понимаемы; их действия/работа были преобразованы в легенде в эльфийские силы/власти древних королей с их пронизывающими глазами и быстрыми птицеподобными духами, что сопровождали их, принося им новости или неся их вести.

Ортханкский Камень, кажется, бывал в это время долго пренебрегаемым Наместниками: он не был больше никакого использования для них и был заперт на замок в своей неприступной башне. Даже если он также не был затенен сомнением касаемо Итильского Камня, он стоял в области, которой Гондор становился все меньше и меньше прямо касающимся/заботящимся. Каленардхон, никогда плотно не населенный, был опустошен Темной Чумой в 1636 г. и с тех пор неуклонно лишался обитателей нуменорского происхождения путем миграции в Итилиен и земли ближе к Андуину. Изенгард оставался личным владением Наместников, но Ортханк сам стал опустевшим, и в конечном итоге он был закрыт, и его ключи перемещены в Минас-Тирит. Если Наместник Берен принимал во внимание Камень вообще, когда он отдавал их Саруману, он, возможно, думал, что тот не может быть в более безопасных руках, чем таковые главы Совета, противостоящего Саурону.

Саруман, несомненно, от своих исследований 6, приобрел особое знание о Камнях, вещах, что привлекли бы его внимание, и стал убежденным, что Ортханкский Камень был все еще нетронут в своей башне. Он [Саруман] получил ключи Ортханка в 2759 г., номинально как смотритель башни и представитель [попробую переводить «lieutenant» так] Наместника Гондора. В это время вопрос Ортханкского камня едва ли касался Белого Совета. Только Саруман, приобретя благорасположение Наместников, еще сделал достаточное изучение записей Гондора, чтобы понять интерес палантиров и возможные использования тех, что уцелели; но об этом он не сказал ничего своим коллегам. Благодаря сарумановой ревности и ненависти к Гэндальфу, он прекратил сотрудничать с Советом, который последний раз встретился в 2953 г. Без какой-либо формальной декларации Саруман затем захватил Изенгард как свой собственный домен и не уделял дальнейшего внимания Гондору. Совет, несомненно, не одобрил этого; но Саруман был свободным агентом и имел право, если желал, действовать независимо, согласно своей собственной политике в сопротивлении Саурону 7.

Совет в целом должен независимо знать о Камнях и их древних расположениях; но они не считали их многой настоящей [т.е. в настоящее время] важности: они были вещами, что принадлежали истории королевств дунэдайн, чудесные и восхитительные, но по большей части теперь потерянные или сделавшиеся малого использования. Должно быть помнимо, что Камни были изначально «невинными», не служа никакой злой цели. Это был Саурон, кто сделал их зловещими и инструментами господства и обмана.

Хотя (предупрежденный Гэндальфом) Совет, возможно, начал сомневаться в замыслах Сарумана в том, что касалось Колец, даже Гэндальф не знал, что он стал союзником или слугой Саурона. Это Гэндальф только открыл в июле 3018 г. Но, хоть Гэндальф в последние годы увеличил свое собственное и Совета знание о гондорской истории путем изучения его [Гондора] документов, его и их главная забота была все еще с Кольцом: возможности, скрытые в Камнях, не были осознаваемыми. Очевидно, что во время Войны Кольца Совет недавно стал осознавать сомнение касаемо судьбы Итильского Камня и потерпели неудачу (понятную даже в таких персонах, как Элронд, Галадриэль и Гэндальф, под грузом их забот) оценить его значение, обдумать, что могло быть результатом, если Саурон стал владеть одним из Камней, и кто-то еще тогда использовал бы другой. Это нуждалось в демонстрации на Дол-Баране воздействий Ортханкского Камня на Перегрина, чтобы раскрыть внезапно, что «связь» между Изенгардом и Барад-Дуром (видимая существовать после того, как она была обнаружена, что силы Изенгарда были соединены с другими, направляемыми Сауроном, в нападении на Братство на Парт-Галене) была на самом деле Ортханкским камнем – и еще одним палантиром.

В своем разговоре с Перегрином, когда они ехали на Скадуфаксе от Дол-Барана («Две Башни III, ii»), непосредственной целью Гэндальфа было дать хоббиту некоторое представление об истории палантиров, так что он мог начать осознавать древность, достоинство и силу/власть вещей, в которые он позволил себе вмешаться. Он не стремился продемонстрировать свои собственные процессы открытия и дедукции, исключая в этом последнем пункте: объяснить, как у Саурона получилось иметь контроль над ними, так что они были опасными для кого-либо, даже возвышенного, чтобы использовать [их]. Но ум Гэндальфа был в то же самое время серьезно занят Камнями, обдумывая отношения открытия у Дол-Барана ко многим вещам, что он наблюдал и размышлял: такие как обширное знание о событиях вдалеке, владеемое Денетором, и его наружность преждевременно старого возраста, впервые замеченная, когда он был немногим большее шестидесяти лет, хоть он принадлежал к расе и семье, что все еще обычно имела более долгую жизнь, чем другие люди. Несомненно, спешка Гэндальфа достичь Минас-Тирита, вдобавок к срочности времени и неминуемости войны, была ускорена его внезапным страхом, что Денетор также делал использование палантира, Анорского Камня, и его желанием судить, какое действие оно имело на него: в решающем испытании отчаянной войны не доказалось ли бы, что он (как Саруман) не был больше быть доверяемым [нельзя ему больше доверять, по-русски говоря] и мог сдаться Мордору. Общение Гэндальфа с Денетором по прибытии в Минас-Тирит и в последующие дни, и все вещи, что они, как сообщается, говорили друг другу, должны быть видимы в свете этого сомнения в Гэндальфовом уме 8. Важность палантира Минас Тирита в его мыслях, таким образом, отсчитывалась только от опыта Перегрина на Дол-Баране. Но его знания или догадки касаемо его [Камня] существовании были, конечно, гораздо раньше. Мало известно об истории Гэндальфа до конца Бдительного Мира (2460 г.) и образования Белого Совета (2463 г.), и его особый интерес к Гондору, кажется, только был показан после нахождения Бильбо Кольца (2941 г.) и открытого возвращения Саурона в Мордор (2951 г.). 9 Его внимание было тогда (как было Саруманово) сконцентрировано на Кольце Исилдура; но в своем чтении в архивах Минас-Тирита он, может быть предположено, узнал много о палантирах Гондора, хоть с меньшим непосредственным признанием их возможного значения, чем таковое, выказанное Саруманом, чей ум был по контрасту с [умом] Гэндальфа, всегда более привлекаем артефактами и инструментами силы/власти, чем персонами. Гэндальф, вместе с тем, возможно, в то время уже знал больше, чем Саруман, о природе и конечном происхождении палантиров, коль скоро все, что касалось древнего королевства Арнор и более поздней истории тех областей, было его особой провинцией, и он был в тесном союзе с Элрондом.

Но Анорский Камень стал тайной: никаких упоминаний о его судьбе после падения Минас-Итиля не появилось в каких-либо анналах или записях Наместников. История в самом деле сделала бы ясным, что ни Ортханк, ни Белая Башня в Минас-Тирите никогда не бывали захвачены или разграблены врагами, и могло поэтому быть предположено, что Камни были, наиболее вероятно, нетронутыми и оставались на своих древних местах; но не могло быть определенно, что они не бывали передвинуты Наместниками и, может быть, «похоронены глубоко» 10 в некоторой тайной палате-сокровищнице, даже в некоей в некотором последнем тайном убежище в горах, сравнимом с Дунхарроу.

Гэндальф должен был быть сообщаемым как говорящий, что он не думал, что Денетор позволит себе использовать его [палантир], пока его мудрость не ослабела 11. Он не мог констатировать это как известный факт, ибо когда и почему Денетор дерзнул использовать Камень было и остается вопросом догадок. Гэндальф мог вполне думать, как он [думал] по этому вопросу, но возможно, принимая во внимание Денетора и что сказано о нем, что он начал пользоваться Анорским Камнем многими годами прежде 3019 г., и раньше, чем Саруман отважился или думал полезным пользоваться Камнем Ортханка. Денетор наследовал Наместничество в 2984 г., бывши тогда пятидесяти четырех лет: властный человек, равно мудрый и ученый сверх меры тех дней, и сильной воли, уверенный в своих собственных силах и стойкий. Его «мрачность» была впервые приметна другим после того, как его жена Финдуилас умерла в 2988 г., но кажется совершенно понятным, что он сразу обратился к Камню, как только он пришел к власти, долго изучая вопрос палантиров и традиции, касающиеся их и их использования, сохранившиеся в особых архивах Наместников, доступных, кроме Правящего Наместника, только его наследнику. Во время конца правления его отца, Эктелиона II, он должен был очень хотеть консультироваться с Камнем, коль скоро беспокойство в Гондоре усиливалось, в то время как его собственная позиция была ослаблена славой Торонгила и милостью, выказываемой тому его отцом. По крайней мере, одним из его мотивов должна была быть ревность к Торонгилу и враждебность к Гэндальфу, которому во время доминирующего влияния Торонгила его отец уделял много внимания; Денетор хотел превзойти этих «узурпаторов» в знаниях и информации, и также, если возможно, следить за ними, когда они будут где-то еще.

Разрушающее напряжение противостояния Денетора Саурону должно быть отличаемо от общего напряжения использования Камня 13. Последнее Денетор думал, что он мог выдержать (и не без причины); противостояние с Сауроном почти определенно не случалось многие годы и было, возможно, никогда не рассматриваемо Денетором. Об использовании палантиров и различии между их одиночным использованием для «видения» и их использованием для коммуникации с другим отвечающим Камнем и его «надзирателем» см. стр. 530-1. Денетор мог, после того, как он приобрел навык, узнавать много об отдаленных событиях использованием Анорского Камня одного, и даже после того, как Саурон стал осведомлен о его действиях, он мог все еще делать так, пока он сохранял силу контролировать свой Камень для своих собственных целей, несмотря на попытки Саурона «свернуть» Анорский Камень всегда в направлении себя. Должно быть также учитываемо, что Камни были только маленьким предметом в обширных замыслах и действиях Саурона: средством господства и обмана двух его противников, но он не хотел (и не мог) иметь Итильский Камень под постоянным наблюдением. Это был не его способ поручать такие инструменты использованию подчиненным; равно не имел он какого-либо слугу, чьи умственные силы/власти были превосходящими [силы] Сарумана или даже Денетора.

В случае Денетора Наместник был усилен, даже против самого Саурона, фактом, что Камни были гораздо более поддающимися законным пользователям: больше всех истинным «Наследникам Элендила» (как Арагорн), но также кому-то с унаследованной властью (как Денетор), по сравнению с Саруманом или Сауроном. Может быть отмечено, что эффекты были разными. Саруман подпал под господство Саурона и желал его победы или больше не противостоял ей. Денетор оставался стойким в своем непринятии Саурона, но был заставляем верить, что его победа была неизбежной, и так впал в отчаяние. Причины этого различия были, без сомнения, те в первую очередь, что Денетор был человеком великой силы воли и сохранял целостность своей личности до окончательного удара (кажущейся) смертельной раной его единственного оставшегося в живых сына. Он был горд, но это никоим образом не было просто личным: он любил Гондор и его народ и считал себя назначенным судьбой, чтобы возглавлять их в это безнадежное время. И во вторую очередь, Анорский Камень был его по праву, и ничто, кроме целесообразности, не было против его [Денетора] пользования им [палантиром] в своих серьезных тревогах. Он должен был догадываться, что Итильский Камень был в злых руках, и рисковал соприкасаться с ним, веря в свою силу. Его вера не была полностью неоправданной. Саурон потерпел неудачу в том, чтобы властвовать над ним и мог только влиять на него обманами. Возможно, он поначалу не смотрел в сторону Мордора, но был доволен такими «дальними видами», какие Камень мог предоставить; отсюда его удивительное знание о событиях вдалеке. Создавал ли он когда-либо контакт с Ортханкским Камнем и Саруманом, не сказано; возможно, он делал [это] и делал так с выгодой для себя. Саурон не мог вламываться в эти конференции; только надзиратель, используя Главный Камень Осгилиата, мог «подслушивать». В то время как два других Камня были в ответе [в смысле, друг с другом разговаривали], третий мог найти их обоих пустыми/чистыми 14.

Значительное предание касаемо палантиров, должно быть, было сохранено в Гондоре королями и Наместниками и передаваемо по нисходящей даже после того, как использование их больше не было делаемо. Эти Камни были неотъемлемым даром Элендилу и его наследникам, которым одним они принадлежали по праву; но это не значило, что они могли только быть использованы по праву одним из этих «наследников». Они могли быть использованы законно кем-либо уполномоченным либо «наследником Анариона», либо «наследником Исилдура», то есть законным королем Гондора или Арнора. Действительно они должны были обычно бывать использованы такими представителями/заместителями. Каждый Камень имел своего собственного смотрителя, одной из чьих обязанностей было «обозревать Камень» через регулярные промежутки, или когда приказано, или во времена нужды. Другие персоны также были назначены посещать Камни, и министры Короны, занимающиеся «разведкой», делали регулярные и особые осмотры их, докладывая информацию, так полученную, королю и Совету или королю приватно, как вопрос требовал. В Гондоре под конец, как служба Наместника возрастала в важности и стала наследственной, обеспечивая как бы постоянное «дублирование» королю и непосредственного вице-короля при нужде, управление и использование Камней, кажется, в основном бывало в руках Наместников, и традиции касаемо их природы и использования бывали охраняемы и передаваемы в их Доме. Коль скоро Наместничество стало наследственным с 1998 г. и далее 15, так что право использовать или, опять же, делегировать использование Камней было законно передаваемо в их роду и принадлежало поэтому полностью Денетору. 16

Должно быть, однако, отмечено в отношении повествования «Властелина колец», что свыше и над таким делегированным полномочием, даже наследственным, любой «наследник Элендила» (то есть признанный потомок, занимающий трон или правление в нуменорских королевствах в силу своего происхождения) имел право использовать любой из палантиров. Арагорн таким образом притязал на право взять Ортханкский Камень в свое владение, коль скоро он [камень] был теперь, будучи на какое-то время, без собственника или смотрителя; и также потому что он был де-юре законным королем равно Гондора и Арнора и мог, если он желал, по справедливой причине брать назад все предыдущие дары/разрешения себе.

«Предание о камнях» теперь забыто и может только быть частью восстановлено путем предположений и  из вещей, записанных о них. Они были идеальными сферами, показывающиеся, когда покоятся, сделанными из твердого стекла или горного хрусталя глубокого черного оттенка. Самое малое они были около фута в диаметре, но некоторые, определенно Камни Осгилиата и Амон-Сула были намного больше и не могли быть подняты одним человеком. Первоначально они были помещены в местах, пригодных для их размеров и подразумеваемых использований, стоящими на низких круглых столах черного мрамора в центральной чаше или углублении, в котором они могли при надобности быть вращаемы рукой. Они были очень тяжелыми, но идеально гладкими и не претерпели бы ни какого повреждения, если бы по случайности или злобе они были смещены и скатились со своих столов. Они были в самом деле неразрушимы какой-либо силой, тогда управляемой людьми, хоть некоторые верили, что великий жар, такой, как таковой Ородруина, мог [вдребезги] разбивать их, и предполагали, что это была судьба Итильского камня при падении Барад-Дура.

Хоть без каких-либо внешних отметок любого рода, они имели постоянные полюса и были изначально так расположены на своих местах, что они стояли «прямо»: их диаметры от полюса к полюсу указывали на центр Земли, но постоянный нижний полюс должен был тогда быть внизу. Поверхности вдоль окружности в этом положении были видящими поверхностями, получающими видения извне, но передающими их глазу «надзирателя» на дальней стороне. Надзиратель поэтому, кто желал смотреть на запад, должен помещаться на восточной стороне Камня, и если он желал сместить свое видение на север, должен был двигаться влево, на юг. Но меньшие Камни, таковые Ортханка, Итиля и Анора и, возможно, Аннуминаса, были также фиксированной ориентации в своих изначальных положениях, так что (например) их западная поверхность смотрела бы только на запад и, повернутая в других направлениях, была пуста. Если Камень становился смещенным или потревоженным, он мог быть переустановлен путем наблюдения, и было тогда полезно вращать его. Но когда перемещенным/удаленным и сброшенными, как был Ортханкский Камень, его было не так легко установить правильно. Так это было «случайно», как люди называют это (как Гэндальф бы сказал), что Перегрин, неумело обращаясь с Камнем, должно быть, установил его на земле более или менее «прямо» и, сидя к западу от него, имел зафиксированным глядящую на восток сторону в правильной позиции. Главные Камни были не столь фиксированными: их окружность могла быть вращаема, и они могли все еще «видеть» в любом направлении 17.

В одиночку палантиры могли только «видеть»: они не передавали звук. Не управляемые направляющим умом, они были своенравными, и их «видения» были (по крайней мере, очевидно) случайными. С высокого места их западная сторона, например, смотрела бы на огромное расстояние, ее видение [было бы] размыто и искажено по обеим сторонам и сверху, и снизу, и его передний план затемнен вещами позади, отступающими в постоянно уменьшающейся ясности. Также то, что они «видели», было направляемо или препятствуемо случайностью, темнотой или «окутыванием» (см. ниже). Видение палантиров было не «ослеплено» или «закупорено» физическими препятствиями, но только темнотой; так что они могли видеть сквозь гору, как могли видеть сквозь кусок темноты или тени, но не видеть ничего, что не получало некоторого света. Они могли видеть сквозь стены, но не видели ничего внутри комнат, пещер или склепов, если только некоторый свет не падал на них; и они не могли сами обеспечивать или отражать свет. Было возможно защититься против их взгляда путем процесса, называемого «окутыванием», которым определенные вещи или области могли быть видимы в Камень только как тень или глубокий туман. Как это было сделано (теми знающими о Камнях и о возможности быть наблюдаемыми ими) – это одна из утерянных загадок палантиров 18.

Зритель мог по своей воле заставить видение Камня сконцентрироваться на какой-то точке, на или близко его прямой линии19. Неконтролируемые «видения» были маленькими, особенно в малых Камнях, хоть они были много больше для глаза смотрящего, кто помещался на некотором расстоянии от поверхности палантира (около трех футов в лучшем случае). Но контролируемые волей искусного и сильного надзирателя, удаленные вещи могли быть увеличены, придвигаемые как бы ближе и яснее, в то время как фон их был почти подавлен. Таким образом человек на значительном расстоянии мог быть видим как крохотная фигура, полдюйма высотой, трудно различаемая против ландшафта или скопления других людей; но концентрация могла увеличить и прояснить видение, пока он не бывал видим в ясных, хоть и уменьшенных деталях, как картинка, по-видимому, фута или больше в высоту, и распознаваем, если он был известен надзирателю. Великая концентрация могла даже увеличить некоторые детали, что интересовали надзирателя, так что могло быть видимо (например), если он имел кольцо на руке.

Но эта «концентрация» была очень утомительной и могла стать изнуряющей. Следовательно, она была только предпринимаема, когда информация была неотложно желаема, и случай (помогаемый другой информацией, может быть) давал возможность надзирателю выбирать предметы (значимые для него и его непосредственной заботы) из неразберихи видений Камня. Например, Денетор, сидя перед Анорским Камнем, тревожась о Рохане и решая, сразу ли или нет приказать зажигание маяков и высылание «стрелы», должен был поместиться на прямой линии, смотрящей на запад-северо-запад через Рохан, проходя близко Эдораса и далее по направлению к Бродам Изена. В это время могли быть видимы движения людей на этой линии. Если так, он [Денетор] мог сконцентрироваться на (скажем) группе, видя их как Всадников, и наконец обнаружить некоторые фигуры, известные ему: Гэндальфа, например, едущего с подкреплением к Хельмову Ущелью и внезапно отделяющегося и мчащегося на север 20.

Палантиры не могли сами наблюдать/обследовать умы людей, сами того не подозревая или не желая; ибо передача мысли зависела от воль пользователей на каждой стороне, и мысль (полученная как речь) 21 была только способна передаваться одним Камнем другому в соответствии.
 
   
 ПРИМЕЧАНИЯ

1. Несомненно, они были использованы в консультациях между Арнором и Гондором в 1944 году относительно престолонаследия. «Вести», полученные в Гондоре в 1973 году, рассказывающие о тяжелых обстоятельствах Северного Королевства, были, возможно, их последним использованием до приближения Войны Кольца. [Примечание автора.]

2. Вместе с Арведуи были потеряны Камни Аннуминаса и Амон-Сула (Заверти). Третий палантир севера был тот [что] в башне Элостирион на Эмин-Берайд, который имел особые свойства (см. примечание 16).

3. Камень Осгилиата был потерян в водах Андуина в 1437 году, во время гражданской войны Усобицы.

4. О разрушаемости палантиров см. с. 529. В записи в «Повести лет» за 2002 год и также в Приложении А (I, iv) констатируется как факт, что палантир был захвачен при падении Минас-Итиля; но мой отец отметил, что эти анналы были сделаны после Войны Кольца и что это утверждение, несмотря на определенность, было выводом. Итильский Камень не был никогда найден снова и, возможно, погиб в разрушении Барад-Дура; см. стр. 529.

5. Сами по себе Камни могли только видеть: сцены или фигуры в отдаленных местах или в прошлом. Сии были без объяснения; и, во всяком случае, для людей более поздних дней было трудно определить, какие видения должны быть открыты волей или желанием надзирателя [я по-всякому пыталась выкрутиться, но у этого слова значения надзиратель/инспектор/топограф]. Но когда другой разум занимал Камень в согласии, хоть мог быть «перенесен» (получен как «речь»), и видение вещей в уме надзирателя одного Камня могли быть видимы другим надзирателем. [См. далее стр. 530-1 и примечание 21.]. Эти силы/власти были изначально используемы главным образом в консультации, для цели обмена новостями, необходимыми правительству, или советом и мнениями; менее часто в простой дружбе и удовольствии или в приветствии и соболезновании. Это был только Саурон, кто использовал Камень для передачи своей высшей воли, доминирующей над более слабым надзирателем и принуждая его раскрыть скрытые мысли и подчиниться командам. [Примечание автора.]

6. См. Замечания Гэндальфа Совету Элронда касаемо Саруманова долгого изучения свитков и книг Минас Тирита.

7. Для любой более «мирской» политики власти/силы и воинственной силы Изенгард был хорошо размещен, будучи ключом к Вратам Рохана. Они были слабым местом в обороне Запада, особенно после упадка Гондора. Через них враждебные шпионы и эмиссары могли проходить тайно, или в конечном итоге, как в прежнюю Эпоху, силы войны. Совет, казалось, был не сведущ, коль скоро в течение многих лет Изенгард был тщательно охраняем, о том, что происходило внутри его Кольца. Использование и, возможно, специальное разведение орков было хранимо в секрете не могло начаться намного прежде 2990 г. самое раннее. Орочьи отряды, кажется, никогда не бывали использованы за пределами территории Изенгарда прежде нападения на Рохан. Знай Совет об этом, они, конечно, сразу поняли бы, что Саруман стал злым. [Примечание автора.]

8. Денетор был, очевидно, сознающим догадки и подозрения Гэндальфа, и одновременно был ими разгневан и сардонически позабавлен ими. Отметьте его слова Гэндальфу при их встрече в Минас-Тирите («Возвращение короля VI»): «Я знаю уже достаточно об этих деяниях для моего собственного совета/намерения против угрозы Востока», и особенно его насмешливые слова, что последовали: «Да; ибо хоть Камни будь утеряны, говорят, все еще лорды Гондора имеют более острое зрение, чем меньшие люди, и много вестей приходит к ним». Совсем отдельно от палантиров Денетор был человеком великих умственных сил и быстрый читатель мыслей за лицами и словами, но он мог вполне также действительно видеть в Анорском Камне видения событий в Рохане и Изенгарде». [Примечание автора.] - См. далее с. 531.

9. Отметьте отрывок из «Двух башен IV 5», где Фарамир (кто родился в 2983 г.) вспоминал, как видел Гэндальфа в Минас-Тирите, когда он был ребенком, и еще два или три раза позже; и сказано, что это был интерес к записям, что привел его. Последний раз должен был быть в 3017 г., когда Гэндальф нашел свиток Исилдура. [Примечание автора.]

10. Это отсылка к словам Гэндальфа Перегрину («Две крепости», III ii): «Кто знает, где утерянные Камни Арнора и Гондора теперь лежат, похороненные или утопленные глубоко?»

11. Это отсылка к словам Гэндальфа после смерти Денетора в «Возвращении короля», V 7, в конце главы. Поправка моего отца (вытекающая из настоящего обсуждения), о «Денетор не позволял себе пользоваться им» на «Денетор не позволил бы себе пользоваться им» не была (очевидно, по простой оплошности) включена в исправленное издание. См. Введение, с. 18.

12. Торонгил («Звездный орел») было имя, данное Арагорну, когда он служил под личиной Эктелиону II Гондорскому; см. «Властелин колец», Приложение А (I, iv, «Наместники»).

13. Использование палантиров было умственным напряжением, особенно для людей более поздних дней, не подготовленных к задаче, и, несомненно, в дополнение к его тревогам это напряжение способствовало «мрачности» Денетора. Она [«мрачность» или оно, «напряжение] была, возможно, чувствуема раньше его женой, чем другими, и увеличила ее несчастье, ускорив ее смерть. [Примечание автора.]

14. Неразмещенная заметка на полях отмечает, что честность/чистота Сарумана «была подорвана чисто личной гордостью и вожделением господства его собственной воли. Его изучение Колец причинило это, ибо его гордость верила, что он мог использовать их или Его вопреки какой-либо другой воле. Он, потеряв какую-либо преданность другим персонам или делам, был открыт для господства вышестоящей воли, ее угроз и ее демонстрации силы/власти». И сверх того, он сам не имел прав на Ортханкский Камень.

15. 1998 год был годом смерти Пелендура, Наместника Гондора. «После дней Пелендура Наместничество стало наследственным, как королевская власть, от отца к сыну или ближайшему родственнику», «Властелин колец», Приложение A, I, iv, «Наместники».

16. Случай был отличным в Арноре. Законное владение Камнями принадлежало королю (который обычно использовал Камень Аннуминаса); но королевство стало разделенным, и верховная королевская власть была предметом спора. Короли Артедайна, кто были явно таковыми со справедливым притязанием, содержали особого смотрителя на Амон-Суле, чей Камень был держим быть главным из северных палантиров, будучи самым большим и самым могущественным, и таким, через который коммуникация с Гондором была главным образом проводима. После разрушения Амон-Сула Ангмаром в 1409 г. оба Камня были помещены в Форносте, где король Артедайна жил. Сии были утеряны в кораблекрушении Арведуи, и никакой представитель/заместитель не был оставлен с какой-либо властью, прямой или унаследованной, использовать Камни. Один только оставался на севере, Элендилов Камень на Эмин-Берайд, но этот был особых свойств и непригодным для использования в коммуникациях. Наследственное право пользоваться им будет, несомненно, все еще присущим «наследнику Исилдура», признанному вождю дунэдайн и потомку Арведуи. Но неизвестно, кто-либо из них, включая Арагорна, когда-либо смотрел ли в него, желая глядеть на потерянный Запад. Этот Камень и его башня были поддерживаемы и охраняемы Кирданом и эльфами Линдона. [Примечание автора.] – Сказано в Приложении А (I, iii) к «Властелину колец», что палантир Эмин-Берайд «был непохож на другие и не в согласии с ними; он смотрел только на море. Элендил поместил его там, так что он мог смотреть назад «прямым зрением» и видеть Эрессэа на исчезнувшем Западе; но изогнувшиеся моря внизу покрыли Нуменор навсегда». Об Элендиловом видении Эрессэа в палантир Эмин-Берайд рассказано также в «О Кольцах Власти (Сильмариллион, стр. 292); «верилось, что таким образом он мог временами видеть далеко вдали даже Башню Аваллонэ на Эрессэа, где Главный Камень пребывал и все еще пребывает». Примечательно, что в настоящем сообщении нет упоминания об этом Главном Камне.

17. Более поздняя, отдельная заметка отрицает, что палантиры были поляризованы или ориентированы, но не дает дальнейших деталей.

18. Более позднее примечание, упомянутое в примечании 17, трактует некоторые из этих аспектов палантиров слегка иначе; в частности, понятие «окутывания» кажется иначе применяемым. Это примечание, очень торопливое и несколько неясное, читается отчасти: «Они сохраняли изображения полученные, так что каждый содержал внутри себя множество изображение и сцен, некоторые из отдаленного прошлого. Они не могли «видеть» в темноте; то есть вещи, что были в темноте, не были записанными ими.

Они сами могли быть и обычно были хранимы в темноте, потому что было намного легче тогда видеть сцены, что они представляли, и по мере того, как века проходили, ограничивать их «перенаселенность». Как они были таким образом «окутаны», было хранимо в секрете и так теперь неизвестно. Они не были «ослеплены» физическими препятствиями, [такими] как стена, холм или лес, так долго, как удаленные объекты были сами на свету. Было сказано или догадываемо, более поздними комментаторами, что Камни были помещены на своих первоначальных местах в сферических футлярах, что были заперты, чтобы предотвратить их злоупотребление неуполномоченными; но что это помещение в футляр также представляло функцию окутывания их и делания их неактивными/покоящимися. Футляры должны поэтому быть сделанными из какого-то металла или другого вещества, неизвестного теперь». Заметки на полях, связанные с этим примечанием, частично нечитаемые, но сколь много может быть разобрано, что чем более удаленное прошлое, тем более ясный вид, в то время как для дальнего наблюдения имелось «надлежащее расстояние», варьирующееся с Камнями, на котором дальние объекты были более ясными. Более великие палантиры могли смотреть намного дальше, чем меньшие; для меньших «надлежащее расстояние» было порядка пятисот миль, как между Ортханкским Камнем и таковым Анора. «Итиль был слишком близко, но был в основном использован для [нечитаемые слова], не для личных контактов с Минас-Анором».

19. Ориентация не была, конечно, разделена на отдельные «четверти», но непрерывна; так, что ее прямая линия видения для надзирателя, сидящего на юго-востоке, была бы к северо-западу и так далее. [Примечание автора.]

20. См. «Две башни», III, 7.

21. В отдельном примечании этот аспект более подробно описан: «Две персоны, каждая использующая Камень «в согласии» с другим, могли беседовать, но не звуком, который Камни не передавали. Глядя один на другого, они могли обмениваться «мыслью» - не своей полной или истинной мыслью или своими намерениями, но «молчаливой речью», мыслями, которые они желали передать (уже оформленными в языковой форме в их умах или фактически произнесенными вслух), которые были бы получены их респондентами и, конечно, немедленно преобразованы в «речь», и только способными быть доложенными в таком виде».

[Krakodil]

"Истари"

ИСТАРИ

Самое полное сообщение об истари было написано, как представляется, в 1954 г. (см. Введение, стр. 13, сообщение о его происхождении). Я даю его здесь полностью и буду ссылаться на него впоследствии как на «эссе об истари».

«Маг» есть перевод квенийского «истар» (синдарин «итрон»): один из членов «ордена» (как они называют его), притязающего обладать и показывающего выдающееся знание истории и природы Мира. Перевод (хоть подходящий по отношению к «мудрый» и другим древним словам знания, подобными таковому «истар» в квенье), возможно, неудачный, коль скоро «Херен Истарион» или «Орден магов» был совершенно отличным от «магов» и «волшебников» более поздних легенд; они принадлежали исключительно Третьей Эпохе и затем ушли, и никто, исключая, может быть, Элронда, Кирдана и Галадриэль, не раскрыли, какого рода они были или откуда они пришли.

Среди людей они были предполагаемы (поначалу) теми, кто имел дело с ними, быть людьми, кто приобрел предания и искусства долгим и тайным обучением. Они впервые появились в Средиземье около 1000 года Третьей Эпохи, но долго они ходили туда и сюда в простом обличье, как если бы людей уже старых годами, но здоровыми телом, путешественники и странники, приобретающие знания о Средиземье и всем, что обитало там, но не раскрывая никому своих сил/власти и целей. В то время люди видели их редко и обращали на них внимание мало. Но по мере того, как тень Саурона начала расти и принимать форму снова, они стали более активными и искали постоянно оспаривать/состязаться рост Тени и подвигать эльфов и людей остерегаться их опасности. Тогда вдаль и вширь слух об их приходах и уходах и их вмешательстве во многих материи, был разглашен вокруг людей; и люди постигли, что они не умирали, но оставались такими же (если только это было, что они старели несколько с виду), в то время как отцы и сыновья людей уходили прочь/умирали. Люди, поэтому, стали [все больше] бояться их, даже когда они [люди] любили их, и они были считаемы быть эльфийской расы (с кем, в самом деле, они часто общались).

Все же они были не такие. Ибо они пришли из-за моря, с Крайнего Запада; хоть это было долго известно только Кирдану, Стражу Третьего Кольца, хозяину Серых Гаваней, кто видел их высадку на западных берегах. Эмиссары они были от Владык Запада, валар, кто все еще совещались для управления Средиземьем, и когда тень Саурона начала впервые шевелиться снова, приняли это средство противостояния ему. Ибо с согласия Эру они послали членов своего собственного высокого класса [в смысле, общественного, части общества], но одетых в тела как людские, настоящие и не обманные, но подверженные страхам и страданиям, и усталости земли, способные голодать и жаждать, и быть убитыми; хоть из-за своего благородного духа они не умирали и старели только заботами и трудами многих долгих лет. И это валар сделали, желая возместить ошибки прошлого, особенно что они пытались охранять и заключать эльдар своей собственной мощью и славой полностью раскрытой; в то время как теперь их эмиссарам было запрещено раскрывать себя в формах величия или искать управлять волями людей и эльфов путем открытого проявления/демонстрация силы/власти, но, приходя в обликах слабых и скромных, [им] было велено советовать и убеждать людей и эльфов к добру и искать объединить в любви и понимании всех тех, кого Саурон, приди он снова, старался бы подчинить и развратить.

Этого Ордена численность неизвестна; но из тех, что пришли на север Средиземья, где была больше всего надежда (из-за остатка дунэдайн и эльдар, что обитали там), вождей было пять. Первым пришедшим был некто благородной наружности и осанки, с волосами цвета воронова крыла и прекрасным голосом, и он был одет в белое; великое искусство/умение он имел в работах рук, и он считаем почти всеми, даже эльдар, как глава Ордена 1. Другие были также: двое одетых в морско-синий и один в землисто-коричневый; и последним пришел некто, кто казался наименьшим, менее высокий, чем другие, и по виду более старый, седовласый и одетый в серое, и опирающийся на посох. Но Кирдан с их первой встречи в Серых Гаванях предугадывал в нем благоговение, и он дал в его хранение Третье Кольцо, Нарью Красное.

- Ибо, - сказал он, - великие труды и опасности лежат перед тобой, и чтобы твоя задача не оказалась слишком великой и утомительной, возьми это Кольцо для твоей помощи и утешения. Оно было доверено мне только чтобы хранить в тайне, и здесь, на западных берегах, оно бездельно; но я полагаю, что в дни, невдолге грядущие, оно должно быть в более благородных руках, чем мои, что могут владеть им для воспламенения всех сердец к храбрости 2. И Серый Посланник взял Кольцо и хранил его постоянно в тайне; все же Белый Посланник (кто был умелым раскрывать все секреты) после [какого-то] времени стал знающим об этом даре и завидовал ему, и это было началом скрытой недоброжелательности, что он питал к Серому, которая впоследствии стала очевидной. Теперь Белый Посланник в более поздние дни стал известен эльфам как Курунир, Человек Ремесла, на языке северных людей Саруман; но то было после того, как он вернулся от своих многих путешествий и пришел в королевство Гондор и там поселился. О Синих мало известно на западе, и они не имели имен, исключая «Итрин Луин», «Синие Маги»; ибо они прошли на восток с Куруниром, но они никогда не вернулись, и остались ли они на востоке, преследуя там цели, для которых они были посланы, или погибли; или, как некоторые считают, были пойманы Сауроном и стали его слугами, теперь неизвестно 3. Но никакая из этих возможностей не была невозможной; ибо, странным хоть это может показаться, истари, будучи одеты в тела Средиземья, могли точно как люди и эльфы отпасть от своих целей и делать зло, забывая добро в поиске силы/власти, чтобы осуществлять его.

Отдельный отрывок, написанный на полях, несомненно принадлежит сюда:

Ибо сказано, в самом деле, что, будучи облечены в тела, истари имели нужды учиться многому заново путем медленного опыта, и хоть они знали, откуда они пришли, память о Благословенном королевстве была для них видением издалека, по которому (так долго, пока они оставались верными своей миссии) они тосковали чрезвычайно. Так, вынося по свободной воле муки изгнания и обманы Саурона, они могли бы исправить злы того времени.

Действительно, из всех истари один только остался верным, и он был пришедшим последним. Ибо Радагаст, четвертый, стал страстно любить множество зверей и птиц, что жили в Средиземье, и оставил эльфов и людей, и проводил свои дни среди диких созданий. Так он получил свое имя (которое на языке Нуменора встарь и означает, говорят, «заботящийся/ухаживающий за зверями» [звериный нянь]) 4. И Курунир Лан, Саруман Белый, отпал от своего высокого поручения и, став гордым и нетерпеливым, и страстно полюбив силу/власть, искал иметь свою собственную волю силой и вытеснить/занять место Саурона; но он был пойман в ловушку тем темным духом, более могущественным, чем он.

Но последний пришедший был назван среди эльфов Митрандиром, Серым Странником, ибо он не жил ни в каком месте и не собирал себе ни богатства, ни последователей, но постоянно ходил туда и сюда в Западных землях от Гондора до Ангмара и от Линдона до Лориэна, поддерживая весь народ во времена нужды. Теплым и пылким был его дух (и он был усилен кольцом Нарья), ибо он был враг Саурона, противостоя огню, что пожирает и опустошает, огнем, что возжигает и помогает в безнадежности и беде; но его радость и его скорый гнев были скрыты в одеяниях серых, как пепел, так что только те, что знали его хорошо, мельком видели пламя, что было внутри. Веселым он мог быть и добрым к юным и простым и все же быстрым временами на острую речь и упреки глупости; но он был не горд и не искал ни силы/власти, ни похвалы, и так вдаль и вширь он был любим среди всех тех, что не были сами горды. Большей частью он путешествовал неутомимо пешком, опираясь на посох; и так он был назван среди людей Севера Гэндальфом, «Эльфом Посоха». Ибо они считали его (хоть в ошибке, как было сказано) быть эльфийского рода, коль скоро он временами делал чудеса среди них, любя особенно красоту огня; и все же такие чудеса он творил по большей части для веселья/радости и удовольствия и не желал, чтобы кто-либо держал его в благоговении или принимал его советы из страха.

В другом месте сказано, как это было, что когда Саурон воспрянул снова, он также воспрянул и частично раскрыл свою силу/власть и, став главным движителем сопротивления Саурону, был наконец победительным и привел все бдительностью и трудом к тому концу, который валар под [началом] Единого, что над ними, задумали. Все же говорится, что в окончании задания, для которого он пришел, он пострадал весьма и был убит, и будучи послан обратно от смерти на краткий промежуток времени, был одет затем в белое и стал сияющим пламенем (все же скрытым, исключая в великой нужде). И когда все было закончено и тень Саурона была удалена, он ушел навсегда за Море. В то время как Курунир был повержен и совершенно унижен и погиб наконец от руки угнетенного раба; и его дух пошел в какое бы место он ни был обречен идти, и в Средиземье, нагой ли или облеченный телом, не пришел никогда обратно.

Во «Властелине колец» единственное общее утверждение об истари находится в начальном примечании к «Повести лет Третьей Эпохи» в Приложении B:

Когда, может быть, тысяча лет прошла, и первая тень упала на Зеленый лес Великий, истари или маги появились в Средиземье. Было впоследствии сказано, что они вышли с Дальнего Запада и были вестниками, посланными состязаться/оспаривать силу/власть Саурона и объединить всех тех, кто имел волю сопротивляться ему; но им было запрещено противопоставлять его силу/власть силой/властью или искать доминировать над эльфами и людьми силой или страхом.

Они пришли поэтому в облике людей, хоть они никогда не были молодыми и старели только медленно, и они имели много способностей/возможностей ума и рук. Они открывали свои истинные имена немногим, но использовали такие имена, как были даны им. Двое высочайших из этого ордена (кого, говорится, было пять) были названы эльдар Курунир, «Человек Умения», и Митрандир, «Серый Странник», но людьми Севера Саруман и Гэндальф. Курунир путешествовал часто на восток, но жил в конце концов в Изенгарде. Митрандир был ближайшим в дружбе с эльдар и скитался по большей части на западе и никогда не создавал для себя какого-либо постоянного обиталища.

Далее следует сообщение об опеке Трех Колец Эльфов, в котором говорится, что Кирдан дал Красное Кольцо Гэндальфу, когда тот впервые пришел в Серые Гавани из-за моря («ибо Кирдан видел дальше и глубже, чем кто-либо другой в Средиземье»).

Эссе об истари, только что процитированное, таким образом рассказывает много о них и их происхождение, что не появляется во «Властелине Колец» (и также содержит некоторые случайные замечания великого интереса о валар, их продолжающейся заботе/беспокойстве о Средиземье и их признании древней ошибки, которая не может быть обсуждаема здесь). Самые примечательные суть описание истари как «членов их собственного высокого ордена/порядка» (ордена/порядка валар) и сообщение об их физическом воплощении 5. Но также [должны быть] отмечены приход истари в Средиземье в разное время; понимание Кирдана, что Гэндальф был величайшим из них; знание Сарумана, что Гэндальф обладал Красным Кольцом, и его ревность; точка зрения, принятая на Радагаста, что он не остался верным своей миссии; два других «Синих Мага», безымянных, кто прошел с Саруманом на восток, но, в отличие от него, никогда не возвращался в западные земли; число ордена истари (сказанное здесь быть неизвестным, хоть «вождей» тех, что пришли на север Средиземья, было пять); объяснение имен Гэндальфа и Радагаста; и синдаринское слово «итрон», множественное «итрин».

Отрывок, касающийся истари в «О Кольцах Власти» (в «Сильмариллионе», стр. 300), очень близок, действительно, к утверждению в Приложении B к «Властелину колец», цитированному выше, даже в формулировке; но он включает это предложение, согласующееся с эссе об истари:

Курунир был самым старшим и пришел первым, и после него пришли Митрандир и Радагаст, и другие истари, кто ушел на восток Средиземья и не пришел в эти истории.

Большинство оставшихся записей об истари (как о группе), к сожалению, не более чем очень быстрые краткие записи, часто неразборчивые. Большого интереса, однако, краткий и очень поспешный набросок повествования, рассказывающий о совете валар, созванном, кажется, Манвэ («и, может быть, он воззвал к Эру для совета?»), на котором было решено выслать трех эмиссаров в Средиземье. «Кто пойдет? Ибо они должны быть могущественными, равными Саурону, но должны отказаться от могущества и облачить себя в плоть, так, чтобы обходиться на равных и завоевать доверие эльфов и людей. Но это подвергнет их опасности, затуманило бы их мудрость и знание и смутило бы их страхами, заботами и усталостью, приходящей от плоти». Но двое только вышли вперед: Курумо, кто был выбран Аулэ, и Алатар, кто был послан Оромэ. Тогда Манвэ спросил, где был Олорин? И Олорин, кто был одет в серое и, только что вошедший после путешествия, уселся на краю совета, спросил, что Манвэ хочет требовать от него. Манвэ ответил, что он желал бы, чтобы Олорину идти как третий вестник в Средиземье (и отмечено в скобках, что «Олорин был любителем эльдар, что остались», очевидно, чтобы объяснить выбор Манвэ). Но Олорин заявил, что он слишком слаб для такой задачи, и что он боится Саурона. Тогда Манвэ сказал, что это было больше причин, почему он должен идти, и что он приказал Олорину (неразборчивые слова следуют, что, кажется, содержат слово «третий») Но при этом Варда посмотрела вверх и сказала: «Не как третий»; и Курумо запомнил это.

Примечание заканчивается заявлением о том, что Курумо [Саруман] взял Айвендила [Радагаста], потому что Йаванна умоляла его, и что Алатар взял Палландо как друга 6.

На другой странице заметок, явно принадлежащих к тому же периоду, говорится, что «Курумо был обязан взять Айвендила, чтобы угодить Йаванне, жене Аулэ». Здесь имеются также несколько черновых таблиц, соотносящих имена истари с именами валар: Олорина с Манвэ и Вардой, Курумо с Аулэ, Айвендила с Йаванной, Алатара с Оромэ, и Палландо также с Оромэ (но это заменяет Палландо с Мандосом и Ниэнной).

Значение этих отношений между истари и валар ясно, в свете их краткого повествования, только что процитированного, состоит в том, что каждый истар был выбран каждым валы за его врожденные характеристики – возможно даже, что они были членами «народа» этого валы, в том же самом смысле, как сказано о Сауроне в Валаквенте («Сильмариллион», стр. 32), что «вначале он был из майар Аулэ, и он оставался могущественным в преданиях того народа». Таким образом, очень примечательно, что Курумо (Саруман) был выбран Аулэ. Нет никакого намека на объяснение, почему очевидное желание Йаванны, что истари должны включать в свое число кого-то с особенной любовью к вещам ее создания, могло только быть достигнуто всучиванием компании Радагаста Саруману; в то время как предположение в эссе об истари (стр. 407), что, став страстно влюбленным в диких созданий Средиземья, Радагаст пренебрег целью, для которой он был послан, как будто, возможно, не в полном согласии с идеей его, бывшего специально избранным Йаванной. Более того, равно в эссе об истари, и в «О Кольцах Власти» Саруман приходил первым, и он приходил один. С другой стороны, возможно видеть намек на историю о нежеланной компании Радагаста в крайнем презрении к нему Сарумана, как рассказывалось Гэндальфом Совету Элронда:

«– Радагаст Коричневый! – засмеялся Саруман, и он больше не скрывал своего презрения. – Радагаст Укротитель птиц! Радагаст Простак! Радагаст Дурак! Все же он имел еле-еле ума, чтобы играть роль, что я поставил ему».

В то время как в эссе об истари говорится, что двое, кто прошел на восток, не имели имен, исключая Итрин Луин, «Синих Магов» (означающее, конечно, что они не имели имен на западе Средиземья), здесь они названы как Алатар и Палландо и связаны с Оромэ, хоть никакого намека не дано о причине этих отношений. Может быть (хоть это мельчайшая догадка), что Оромэ из всех валар имел величайшее знание о дальних частях Средиземья, и что Синие Маги были предназначены путешествовать в те области и оставаться там. За пределами факта, что эти примечания к избранию истари определенно датируются от после завершения «Властелина Колец», я не могу найти никаких свидетельств их отношения во время составления к эссе от истари 7.

Я не знаю ни о каких других записях об истари, исключая некоторые очень черновые и частью не поддающиеся интерпретации примечания, что определенно намного более поздние, чем любая из предыдущих, и возможно, датируются 1972 г.:

Мы должны предположить, что они [истари] были все майар, то есть персонами «ангелического» порядка, хоть не обязательно одного и того же ранга. Майар были «духи», но способные к самовоплощению, и могли принимать «человеческие» (особенно эльфийские) формы. Саруман, говорится (например, самим Гэндальфом), был главным из истари – то есть выше по валинорскому статусу, чем другие. Гэндальф, очевидно, следующий по порядку. Радагаст представлен как персона много меньшей силы/власти и мудрости. Об остальных двух ничего не сказано в опубликованных работах, исключая отсылку к Пяти Магам в перебранке между Гэндальфом и Саруманом [«Две Башни» III, 10]. Теперь эти майар были посланы валар в решающий момент в истории Средиземья, чтобы усилить сопротивление эльфов Запада, значительно превзойденных численностью таковыми востока и юга. Может быть видимо, что они были свободны делать что они могли в этой миссии; что они не были приказываемы или предполагаемы действовать вместе как маленький центральный орган силы/власти и мудрости; и что каждый имел различные возможности и наклонности и был выбран валар ввиду этого.

Другие записи имеют отношение исключительно к Гэндальфу (Олорину, Митрандиру). На обороте отдельной страницы, содержащей повествование о выборе истари валар, появляется следующее очень примечательное примечание:

Элендил и Гил-Галад были партнерами; но это был «Последний союз» эльфов и людей. В окончательном свержении Саурона эльфы не были эффективно задействованы в моменте действия. Леголас, возможно, выполнил меньше всего из Девяти Ходоков. Галадриэль, величайшая из эльдар, выживших в Средиземье, была могущественна главным образом в мудрости и доброте, как руководитель или советник в борьбе, непобедимая в сопротивлении (особенно ума и духа), но неспособная в карательном действии. В своем масштабе она стала как Манвэ относительно более великого общего действия. Манвэ, однако, даже после Падения Нуменора и разрушения старого мира, даже в Третью Эпоху, когда Благословенное Королевство было передвинуто из «Кругов Мира», был все еще не простым наблюдателем. Несомненно, что из Валинора эмиссары пришли, кто были названы истари (или маги), и среди них Гэндальф, кто оказался быть руководителем и координатором равно нападения и защиты.

Кто был «Гэндальф»? Говорят, что в более поздние дни (когда снова тень зла воспряла в Королевстве) было веримо многими из «Правоверных» того времени, что «Гэндальф» был последним явлением самого Манвэ, прежде его окончательного удаления на дозорную башню Таникветиль. (То, что Гэндальф сказал, что его имя «на Западе» было Олорин, было, согласно этому верованию, принятием инкогнито, простым прозвищем). Я не знаю (конечно) истины [этого] вопроса, и если бы я знал, это было бы ошибкой быть более точным/подробным, чем Гэндальф был. Но я думаю, это было не так. Манвэ не спустится с Горы до Дагор Дагорат и прихода Конца, когда Мелькор вернется 8. На низвержение Моргота он послал своего герольда Эонвэ. На поражение Саурона не послал ли он тогда некоторого меньшего (но могущественного) духа ангелического народа, кого-то ровесника и равного, несомненно, с Сауроном в их начале, но не более? Олорин было его имя. Но об Олорине мы не будем никогда знать больше, чем он раскрыл в Гэндальфе.

Это следуемо шестнадцатью строчками стиха в аллитеративной строфе:

Узнаешь ли ты предание / что было долго тайной,
О Пяти, что пришли / из далекой страны?
Один только вернулся. / Другие никогда снова
Под господством людей / Средиземье не будут искать,
пока Дагор Дагорат / и Судьба/Рок не придет.
Как ты услышал это: / скрытый совет
Владык Запада / в земле Амана?
Долгие дороги потеряны, / что вели туда,
И со смертными людьми / Манвэ не говорит.
От Запада-что-был / ветер нес это
К спящего уху, / в тишинах
Под ночной тенью, / когда новости принесены
Из земель забытых / и потерянных эпох
Через моря лет / к ищущей мысли.
Не все забыты / Старшим Королем.
Саурона он видел / в медленной угрозе…

Имеется многое здесь, что имеет отношение к более обширному вопросу заботы Манвэ и Варды о судьбе Средиземья после Падения Нуменора, который должен выпасть совсем за рамки этой книги. 

После слов «Но об Олорине мы не будем никогда знать больше, чем он раскрыл в Гэндальфе» мой отец добавил позже:

исключая, что Олорин –это высоко-эльфийское имя и должно поэтому быть дано ему в Валиноре эльдар [тв. п., кем?] или быть «переводом», подразумеваемым быть значимым для них. В любом случае, каково было значение имени, данного или присвоенного? «Олор» есть слово, часто переводимое «сон/мечта», но оно не относится к (большинству) человеческих «снов/мечт», определенно не к грезам сна. Для эльдар оно включало живые содержания их памяти, как их воображения: оно относилось фактически к ясному видению, в уме, вещей, не присутствующих физически в месторасположении тела. Но не только к идее, но к полному одеванию ее в конкретную форму и детали.

Изолированное этимологическое примечание объясняет значение подобным образом:

«оло́с»: видение, «фантазия»: общее эльфийское название для «построения разума», в действительности (ранее) не существовавшее в Эа отдельно от построения, но эльдар [тв. п., кем?] способное быть путем Искусства (Кармэ) сделанным видимым и ощущаемым. «Олос» обычно применяется к прекрасному/честному построению, имеющему исключительно художественное намерение (т.е. не имеющему намерения обмана или приобретения власти).

Слова, происходящие от этого корня, приводятся: квенья «olos» - «мечта, видение», множественное число «olozi/olori»; «õla» - (безличное) «мечтать»; «olosta» -  «мечтательный». Ссылка затем сделана на «Олофантур», что было более ранним «истинным» именем Лориэна, валы, кто был «повелителем видений и снов», прежде чем оно было изменено на Ирмо в «Сильмариллионе» (как Нуруфантур было изменено на Намо (Мандос): хоть множественное число Феантури для этих двух «братьев» сохранилось в Валаквенте).

Эти обсуждения «олос», «олор» явно должны быть связаны с отрывком в Валаквенте («Сильмариллион», стр. 30–1), где говорится, что Олорин жил в Лориэне в Валиноре, и что

«хоть он любил эльфов, он ходил среди них невидимый или в облике как один из них, и они не знали, откуда приходили прекрасные видения или побуждения мудрости, что он вкладывал в их сердца».

В более ранней версии этого отрывка говорится, что Олорин был «советником Ирмо», и что в сердцах тех, кто внимал ему, пробуждались мысли «о прекрасных вещах, что еще не бывали, но могли все еще быть созданы для обогащения Арды».

Есть длинная заметка, чтобы пояснить отрывок из «Двух башен IV 5», где Фарамир в Хеннет-Аннуне рассказал, что Гэндальф говорил:

«Многи мои имена во многих странах. Митрандир среди эльфов, Таркун гномам; Олорин я был в моей юности на Западе, что забыт, 9, на юге Инканус, на севере Гэндальф, на восток я не хожу».

Эта заметка датируется прежде публикации второго издания «Властелина колец» в 1966 году и гласит следующее:

Дата прибытия Гэндальфа неопределенна. Он пришел из-за пределов моря, по-видимому, примерно в то же самое время, как первые знаки были отмечены повторного воспряния «Тени»: вновь появления и распространения злых вещей. Но он редко упоминается в каких-либо анналах или записях в течение второго тысячелетия Третьей Эпохи. Возможно, он странствовал долго (в разных обличьях), занятым не в деяниях и событиях, но в изучении сердец эльфов и людей, кто были и могли все еще быть ожидаемыми быть противостоящими Саурону. Его собственное заявление (или версия его, и во всяком случае не полностью понятая) сохранилась, что его имя в юности было Олорин на Западе, но он был назван Митрандиром эльфами (Серым Странником), Таркуном гномами (говорится, означавшим «Посоховый человек»), Инканусом на юге и Гэндальфом на севере, но «на восток я не хожу».

«Запад» здесь явно означает Дальний Запад за пределами Моря, не часть Средиземья; имя Олорин – высоко-эльфийской формы. «Север» должен относиться к северо-западным областям Средиземья, в которых большинство обитателей или говорящих народов были и оставались неиспорченными Морготом или Сауроном. В этих областях сопротивление было бы сильнейшим злам, оставленным позади Врагом, или Саурону, его слуге, если бы он появился вновь. Границы этой области были естественно расплывчатыми; ее восточной укрепленной границей была грубо река Карнен до ее слияния с Келдуином (рекой Бегущей) и так до Нурнена, и оттуда на юг к древним пределам Южного Гондора. (Это изначально не исключало Мордор, который был оккупирован Сауроном, хоть снаружи его первоначальных королевств «на востоке», как намеренная угроза Западу и нуменорцам). «Север», таким образом, включает всю эту великую территорию: грубо с запада на восток от залива Луне до Нурнена и с севера на юг от Карн-Дума до южных границ древнего Гондора между ним и Ближним Харадом. За пределы Нурнена Гэндальф никогда не ходил.

Этот отрывок единственное свидетельство, что сохранилось, о нем [Гэндальфе] продлившим свои путешествия дальше на юг. Арагорн утверждает, что проник в «дальние страны Руна и Харада, где звезды странные/чуждые» («Братство Кольца II 2»). 10 Не нужно предполагать, что Гэндальф делал так. Эти легенды суть Северо-центричны – потому что представлено как исторический факт, что борьба против Моргота и его слуг происходила главным образом на севере и особенно на северо-западе Средиземья, что это было так, потому что движения эльфов и людей впоследствии, бегущих от Моргота, бывали неизбежно в направлении запада, в сторону Благословенного Королевства, и [в направлении] северо-запада, потому что в той точке берега Средиземья были ближайшими к Аману. Харад, «Юг» - это, таким образом, расплывчатый термин, и хоть прежде его падения люди Нуменора исследовали берега Средиземья далеко на юг, их поселения южнее Умбара были поглощены или, будучи созданы людьми, уже в Нуменоре развращенными Сауроном, стали враждебными и частями Сауроновых владений. Но южные области в соприкосновении с Гондором (и называемые людьми Гондор просто Харад, «Юг», Ближний или Дальний) были, возможно, обе более обратимыми к «Сопротивлению» и также местами, где Саурон был больше всего занят в Третью Эпоху, коль скоро это был источник для него человеческой силы/власти, самый готовый к использованию против Гондора. В те области Гэндальф мог вполне путешествовать в более ранние дни своих трудов.

Но его главной провинцией был «Север», а внутри него, прежде всего, северо-запад, Линдон, Эриадор и Долины Андуина. Его союз был, главным образом, с Элрондом и северными дунэдайн (Следопытами). Особенной для него была его любовь и знание «полуросликов», потому что его мудрость имела предчувствие их высшей важности, и в то же самое время он осознавал их неотъемлемую ценность. Гондор привлекал его внимание меньше, по той же самой причине, что делала его [Гондор] более интересным для Сарумана: это был центр знания и силы/власти. Его правители по происхождению и всем своим традициям были бесповоротно противостоящими Саурону, определенно политически: их королевство возникло как угроза ему и продолжало существовать лишь постольку и так долго, как его угроза им могла быть сопротивляема вооруженной силой. Гэндальф мог делать мало, чтобы направлять их гордых правителей или наставлять их, и это было только в упадке их силы/власти, когда они были облагорожены отвагой и стойкостью в том, что казалось проигрышном случае, что он начал быть глубоко заинтересованным ими.

Имя Инканус, очевидно, «чужое», оно ни на вестроне, ни на эльфийском (синдарин или квенья), равно не объяснимое сохранившимися языками Северных людей. Примечание в «Книге Тана» говорит, что это форма, адаптированная к квенье, слова на языке харадрим, означающего просто «северный шпион» (Inkã + nûs). 11

Гэндальф – это замена в английском повествовании, аналогичная трактовке имен хоббитов и гномов.

Это настоящее скандинавское имя (найденное применительно к гному в «Прорицании вельвы») 12, использованное мной, коль скоро оно, по-видимому, содержит «gandr», «посох», особенно таковой, используемый в «волшебстве», и может быть предполагаемым значить «эльфийское создание с (волшебным) посохом». Гэндальф был не эльф, но мог быть людьми ассоциируемым с ними, коль скоро его союз и дружба с эльфами была хорошо известна. Коль скоро имя относится к «Северу» в целом, «Гэндальф» должен быть предполагаемо представлять собой вестронское имя, но созданное из элементов, не заимствованных из эльфийских языков.

Полностью отличный взгляд на значение слов Гэндальфа «на юге Инканус» и на этимологию имени изложен в заметке, написанной в 1967 году:

Совершенно неясно, что имелось в виду под «на Юге». Гэндальф отрицал когда-либо посещение «Востока», но в действительности он, кажется, ограничил свои путешествия и опеку западными землями, населенными эльфами и народами, в целом враждебными Саурону. В любом случае кажется маловероятным, что он когда-либо путешествовал или оставался достаточно долго в Хараде (или Дальнем Хараде!), чтобы там получить особое имя на каком-либо из иностранных языков тех малоизвестных областей. Юг должен, таким образом, означать Гондор (в широчайшем значении те земли под сюзеренитетом Гондора на вершине его силы/власти). Во время этой Истории, однако, мы находим Гэндальфа всегда называемого Митрандиром в Гондоре (людьми высокого ранга или нуменорского происхождения, как Денетор, Фарамир и т.д.). Оно синдаринское и дано как имя, используемое эльфами; но люди высокого ранга в Гондоре знали и использовали этот язык. «Народное»/»общедоступное» имя на вестроне или Всеобщем Наречии было, очевидно, таковым, означающим «Серая Мантия», но, быв придумано задолго прежде, было теперь в архаичной форме. Она, возможно, представлена «Серым Покровом/Оболочкой», использовавшимся Эомером в Рохане.

Мой отец сделал вывод здесь, что «на юге» относилось к Гондору и что Инканус было (как Олорин) квенийским именем, но таковым, придуманным в Гондоре в более ранние времена, когда квенья была все еще много используема образованными [людьми] и была языком многих исторических записей, как это бывало в Нуменоре. Гэндальф, сказано в Истории Лет, появился на Западе в начале одиннадцатого века Третьей Эпохи. Если мы предположим, что он впервые посетил Гондор, достаточно часто и надолго достаточно, чтобы приобрести имя или имена там – скажем, в правление Атанатара Алкарина, примерно за 1800 лет до Войны Кольца – возможно было бы принять Инкануса как квенийское имя, придуманное для него, которое позже стало устаревшим и было помнимо только образованными.

В этом предположении этимология предлагается из квенийских элементов in(id) – «ум» и kan – «правитель», особенно в cano, canu «правитель, управитель [в оригинале «governor», т.е. в т.ч. и «правитель», так я чтоб избежать тавтологии], вождь» (которое позже составляет второй элемент в именах Тургон и Фингон). В этой заметке мой отец сослался на латинское слово incánus, «седой» таким образом, чтобы предположить, что это было фактическое происхождение имени Гэндальфа, когда «Властелин колец» был написан, которое, если [было бы] правдой, было бы очень удивительно; и в конце обсуждения он отметил, что совпадение по форме квенийского имени и латинского слова должно быть рассматриваемо как «случайность», точно так же, как синдаринское Orthank, «раздвоенная высота» случайно совпадает с англосаксонским словом orþank «хитрое устройство», которое есть перевод настоящего имени на язык рохиррим.

Примечания

1. В «Двух башнях», III 8 говорится, что Саруман был «считаем многими за главу Магов», и на Совете Элронда  («Братство Кольца» II, 2) Гэндальф прямо заявил это: «Саруман Белый – величайший из моего ордена».

2. Другая версия слов Кирдана Гэндальфу при вручении ему Кольца Огня в Серых Гаванях находится в «О кольцах власти» («Сильмариллион», стр. 304) и в близко подобных словах в Приложении B к «Властелину колец» (начальное примечание к «Повести лет Третьей Эпохи»).

3. В письме, написанном в 1958 году, мой отец сказал, что он не знает ничего ясного о «двух других», коль скоро они не были касаемы в истории северо-запада Средиземья. «Я думаю, - писал он, - они пошли, как эмиссары, в отдаленные области, на восток и юг далеко из нуменорской досягаемости: миссионеры в оккупированные врагом земли, так сказать. Какой успех они имели, я не знаю; но я боюсь, что они потерпели неудачу, как Саруман, хоть, несомненно, другими путями; и я подозреваю, что они были основателями или начинателями тайных культом и «магических» традиций, что пережили падение Саурона»

4. В очень позднем примечании об именах истари «Радагаст» сказано быть именем, происходящим от людей Долин Андуина, «теперь неясно интерпретируемым». Росгобель. названный «старым домом Радагаста» в «Братстве Кольца II 3», сказано, был «в лесу между Карроком и Старой Лесной дорогой».

5. Кажется, в самом деле, из упоминания Олорина в «Валаквенте» («Сильмариллион», стр. 30-1), что истари были майар; ибо Олорин был Гэндальфом.

6. «Курумо» кажется быть именем Сарумана на квенье, не записанное нигде больше; «Курунир» было синдаринской формой. «Саруман», его имя среди Северных людей, содержит англо-саксонское слово «searu», «saru», «умение, хитрость, искусное/хитрое приспособление» «Айвендил» должно значить «Любитель птиц»; ср. Линаэвен, «Птичье озеро» в Неврасте (см. Приложение к «Сильмариллиону», статья «-лин» (I).) Для значения «Радагаст» см. стр. 407 и примечание 4. «Палландо», несмотря на написание, возможно, содержит «палан», «далеко», как в «палантире» и в «Палларане» «Дальнем страннике», названии корабля Алдариона.

7. В письме, написанном в 1956 году, мой отец сказал, что «Едва ли имеется какая-либо отсылка во «Властелине Колец» к вещам, что не существовали действительно, в своем собственном плане (вторичной или суб-творческой реальности)», и добавил в сноске к этому: «Кошки королевы Берутиэль и имена других двух магов (пять минус Саруман, Гэндальф и Радагаст) суть все, что я помню». (В Мории Арагорн говорит о Гэндальфе, что «Он увереннее в нахождении дороги домой в слепую ночь, чем кошки королевы Берутиэль») («Братство Кольца», II 4).

Даже история королевы Берутиэль существует, однако, если только в очень «примитивном» наброске, в одной части нечитаемом. Она была скверной/нечестивой, одинокой и лишенной любви женой Тараннона, двенадцатого короля Гондора (830-913 гг. Т.Э.) и первого из «Корабельных королей», кто принял корону под именем Фаластур, «Владыки Побережий» и был первым бездетным королем (ВК, Приложение А, I, ii и iv). Берутиэль жила в королевском доме в Осгилиате, ненавидя звуки и запахи моря и дом, что Тараннон построил ниже Пеларгира «на арках, чьи подножия стояли глубоко в обширных водах Этир Андуин»; она ненавидела все создание/ремесло [признаться, я тут в затруднении. «making» - процесс создания чего-либо], все цвета и сложное украшение, нося только черное и серебряное и живя в пустых/голых комнатах, и сады дома в Осгилиате были наполнены искаженными скульптурами под кипарисами и тисами. Она имела девять черных кошек и одну белую, своих рабов, с которыми она беседовала или читала их памяти, направляя/заставляя их раскрывать все темные тайны Гондора, так что она знала те вещи, «что люди желают больше всего хранить скрытыми», направляя/заставляя белую кошку шпионить за черными и мучая их. Никакой человек в Гондоре не дерзал коснуться их; все боялись их и проклинали, когда они видели их проходящими. То, что следует [дальше], почти полностью нечитаемое в уникальной [в смысле, единственной] рукописи, исключая окончание, которое утверждает, что ее имя было стерто из Книги Королей («но память людей не полностью заключена в книгах, и кошки королевы Берутиэль никогда не проходили полностью из людской речи»), и что король Тараннон поместил ее на корабль одну с ее кошками и отправил на волю волн в море при северном ветре. Корабль был последний раз виден летящим мимо Умбара под серпом луны, с кошкой на верхушке мачты и другой [кошкой] как носовой фигурой на носу.

8. Это отсылка ко «Второму пророчеству Мандоса», которое не появляется в «Сильмариллионе»; ее объяснение не может быть попробовано здесь, коль скоро оно бы потребовало некоторого описания мифологии в отношении к опубликованной версии.

9. Гэндальф сказал снова: «Олорин я был на Западе, что забыт», когда он разговаривал с хоббитами и Гимли в Минас-Тирите после коронации короля Элессара: см. «Поиск Эребора», стр. 344.

10. «Странные/чуждые звезды» применимы строго только к Хараду и должны означать, что Арагорн путешествовал по суше или по морю на некоторое расстояние в южное полушарие. [Примечание автора.]

11. Знак над последней буквой в Inkã-nûs предполагает, что последняя согласная была «ш».

12. Одно из стихотворений сборника очень древней скандинавской поэзии, известного как «Поэтическая Эдда» или «Старшая Эдда».