Остатний кусок "Поиска Эребора" весьма большой, поэтому я его надвое поделила.
Extracts from the earlier version
The typescript B of the earlier version begins thus:
So Thorin Oakenshield became the Heir of Durin, but an heir without hope. At the sack of Erebor he had been too young to bear arms, but at Azanulbizar he had fought in the van of the assault; and when Thrăin was lost he was ninety-five, a great Dwarf of proud bearing. He had no Ring, and (for that reason maybe) he seemed content to remain in Eriador. There he laboured long, and gained such wealth as he could; and his people were increased by many of the wandering Folk of Durin that heard of his dwelling and came to him. Now they had fair halls in the mountains, and store of goods, and their days did not seem so hard, though in their songs they spoke ever of the Lonely Mountain far away, and the treasure and the bliss of the Great Hall in the light of the Arkenstone.
The years lengthened. The embers in the heart of Thorin grew hot again, as he brooded on the wrongs of his House and of the vengeance upon the Dragon that was bequeathed to him. He thought of weapons and armies and alliances, as his great hammer rang in the forge; but the armies were dispersed and the alliances broken and the axes of his people were few; and a great anger without hope burned him, as he smote the red iron on the anvil.
Gandalf had not yet played any part in the fortunes of Durin's House. He had not had many dealings with the Dwarves; though he was a friend to those of good will, and liked well the exiles of Durin's Folk who lived in the West. But on a time it chanced that he was passing through Eriador (going to the Shire, which he had not seen for some years) when he fell in with Thorin Oakenshield, and they talked together on the road, and rested for the night at Bree.
In the morning Thorin said to Gandalf: ‘I have much on my mind, and they say you are wise and know more than most of what goes on in the world. Will you come home with me and hear me, and give me your counsel?’
To this Gandalf agreed, and when they came to Thorin's hall he sat long with him and heard all the tale of his wrongs.
From this meeting there followed many deeds and events of great moment: indeed the finding of the One Ring, and its coming to the Shire, and the choosing of the Ring-bearer. Many therefore have supposed that Gandalf foresaw all these things, and chose his time for the meeting with Thorin. Yet we believe that it was not so. For in his tale of the War of the Ring Frodo the Ringbearer left a record of Gandalf's words on this very point. This is what he wrote:
In place of the words ‘This is what he wrote’ A, the earliest manuscript, has: ‘That passage was omitted from the tale, since it seemed long; but most of it we now set out here.’
After the crowning we stayed in a fair house in Minas Tirith with Gandalf, and he was very merry, and though we asked him questions about all that came into our minds his patience seemed as endless as his knowledge. I cannot now recall most of the things that he told us; often we did not understand them. But I remember this conversation very clearly. Gimli was there with us, and he said to Peregrin:
‘There is a thing I must do one of these days: I must visit that Shire of yours.* Not to see more Hobbits! I doubt if I could learn anything about them that I do not know already. But no Dwarf of the House of Durin could fail to look with wonder on that land. Did not the recovery of the Kingship under the Mountain, and the fall of Smaug, begin there? Not to mention the end of Barad-dŭr, though both were strangely woven together. Strangely, very strangely,’ he said, and paused.
* Gimli must at least have passed through the Shire on journeys from his original home in the Blue Mountains (see p. 435).
Then looking hard at Gandalf he went on: ‘But who wove the web? I do not think I have ever considered that before. Did you plan all this then, Gandalf? If not, why did you lead Thorin Oakenshield to such an unlikely door? To find the Ring and bring it far away into the West for hiding, and then to choose the Ringbearer - and to restore the Mountain Kingdom as a mere deed by the way: was not that your design?’
Gandalf did not answer at once. He stood up, and looked out of the window, west, seawards; and the sun was then setting, and a glow was in his face. He stood so a long while silent. But at last he turned to Gimli and said: ‘I do not know the answer. For I have changed since those days, and I am no longer trammelled by the burden of Middle-earth as I was then. In those days I should have answered you with words like those I used to Frodo, only last year in the spring. Only last year! But such measures are meaningless. In that far distant time I said to a small and frightened hobbit: Bilbo was meant to find the Ring, and not by its maker, and you therefore were meant to bear it. And I might have added: and I was meant to guide you both to those points.
‘To do that I used in my waking mind only such means as were allowed to me, doing what lay to my hand according to such reasons as I had. But what I knew in my heart, or knew before I stepped on these grey shores: that is another matter. Olŏrin I was in the West that is forgotten, and only to those who are there shall I speak more openly.’
A has here: ‘and only to those who are there (or who may, perhaps, return thither with me) shall I speak more openly.’
Then I said: ‘I understand you a little better now, Gandalf, than I did before. Though I suppose that, whether meant or not, Bilbo might have refused to leave home, and so might I. You could not compel us. You were not even allowed to try. But I am still curious to know why you did what you did, as you were then, an old grey man as you seemed.’
Gandalf then explained to them his doubts at that time concerning Sauron's first move, and his fears for Lŏrien and Rivendell (cf. p. 416). In this version, after saying that a direct stroke against Sauron was even more urgent than the question of Smaug, he went on:
‘That is why, to jump forward, I went off as soon as the expedition against Smaug was well started, and persuaded the Council to attack Dol Guldur first, before he attacked Lŏrien. We did, and Sauron fled. But he was always ahead of us in his plans. I must confess that I thought he really had retreated again, and that we might have another spell of watchful peace. But it did not last long. Sauron decided to take the next step. He returned at once to Mordor, and in ten years he declared himself.
‘Then everything grew dark. And yet that was not his original plan; and it was in the end a mistake. Resistance still had somewhere where it could take counsel free from the Shadow. How could the Ringbearer have escaped, if there had been no Lŏrien or Rivendell? And those places might have fallen, I think, if Sauron had thrown all his power against them first, and not spent more than half of it in the assault on Gondor.
‘Well, there you have it. That was my chief reason. But it is one thing to see what needs doing, and quite another to find the means. I was beginning to be seriously troubled about the situation in the North when I met Thorin Oakenshield one day: in the middle of March 2941,1 think. I heard all his tale, and I thought: “Well, here is an enemy of Smaug at any rate! And one worthy of help. I must do what I can. I should have thought of Dwarves before.”
‘And then there was the Shire-folk. I began to have a warm place in my heart for them in the Long Winter, which none of you can remember.* They were very hard put to it then: one of the worst pinches they have been in, dying of cold, and starving in the dreadful dearth that followed. But that was the time to see their courage, and their pity one for another. It was by their pity as much as by their tough uncomplaining courage that they survived. I wanted them still to survive. But I saw that the Westlands were in for another very bad time again, sooner or later, though of quite a different sort: pitiless war. To come through that I thought they would need something more than they now had. It is not easy to say what. Well, they would want to know a bit more, understand a bit clearer what it was all about, and where they stood.
* There is an account of the Long Winter of 2758—9 as it affected Rohan in Appendix A (II) to The Lord of the Rings; and the entry in the Tale of Years mentions that ‘Gandalf came to the aid of the Shirefolk’.
‘They had begun to forget: forget their own beginnings and legends, forget what little they had known about the greatness of the world. It was not yet gone, but it was getting buried: the memory of the high and the perilous. But you cannot teach that sort of thing to a whole people quickly. There was not time. And anyway you must begin at some point, with some one person. I dare say he was “chosen” and I was only chosen to choose him; but I picked out Bilbo.’
‘Now that is just what I want to know,’ said Peregrin. ‘Why did you do that?’
‘How would you select any one Hobbit for such a purpose?’ said Gandalf. ‘I had not time to sort them all out; but I knew the Shire very well by that time, although when I met Thorin I had been away for more than twenty years on less pleasant business. So naturally thinking over the Hobbits that I knew, I said to myself: ”I want a dash of the Took” (but not too much, Master Peregrin) “and I want a good foundation of the stolider sort, a Baggins perhaps.” That pointed at once to Bilbo. And I had known him once very well, almost up to his coming of age, better than he knew me. I liked him then. And now I found that he was “unattached” - to jump on again, for of course I did not know all this until I went back to the Shire. I learned that he had never married. I thought that odd, though I guessed why it was; and the reason that I guessed was not the one that most of the Hobbits gave me: that he had early been left very well off and his own master. No, I guessed that he wanted to remain “unattached” for some reason deep down which he did not understand himself - or would not acknowledge, for it alarmed him. He wanted, all the same, to be free to go when the chance came, or he had made up his courage. I remembered how he used to pester me with questions when he was a youngster about the Hobbits that had occasionally “gone off”, as they said in the Shire. There were at least two of his uncles on the Took side that had done so.’
These uncles were Hildifons Took, who ‘went off on a journey and never returned’, and Isengar Took (the youngest of the Old Took's twelve children), who was ‘said to have “gone to sea” in his youth’ (The Lord of the Rings Appendix C, Family Tree of Took of Great Smials).
When Gandalf accepted Thorin's invitation to go with him to his home in the Blue Mountains
‘we actually passed through the Shire, though Thorin would not stop long enough for that to be useful. Indeed I think it was annoyance with his haughty disregard of the Hobbits that first put into my head the idea of entangling him with them. As far as he was concerned they were just food-growers who happened to work the fields on either side of the Dwarves' ancestral road to the Mountains.’
Выдержки из более ранней версии
Машинописный текст B более ранней версии начинается так:
Так Торин Дубощит стал наследником Дурина, но наследником без надежды. При разграблении Эребора он был слишком молод, чтобы носить оружие, но при Азанулбизаре он сражался в авангарде нападения; и когда Траин был потерян, он был девяноста пяти лет, великий гном с гордой манерой держаться. Он не имел кольца, и (по этой причине, может быть) он казался довольным оставаться в Эриадоре. Там он трудился долго и приобрел такое богатство, как мог; и его народ был увеличен многими из скитающегося Народа Дурина, что слышали о его жилище и пришли к нему. Теперь они имели прекрасные чертоги в горах и запасы добра, и их дни не казались столь тяжелыми, хоть в своих песнях они говорили постоянно об Одинокой горе далеко вдалеке и о блаженстве Великого Чертога в свете Аркенстона.
Годы удлинялись. Угли в сердце Торина горели жарко снова, как он размышлял об обидах его Дома и мести Дракону, что он унаследовал. Он думал об оружии и армиях, и союзах, как его великий молот звенел в его кузнице; но армии были рассеяны и союзы сломаны, и топоры его народа были немноги; и великий гнев без надежды жег его, как он ударял по красному железу на наковальне.
Гэндальф еще не играл какой-либо роли в судьбах Дома Дурина. Он не имел много дел с гномами; хоть он был другом таковых доброй воли и любил вполне изгнанников Народа Дурина, кто жил на Западе. Но однажды случилось, что он проходил через Эриадор (идя в Шир, который он не видел несколько лет), когда он случайно столкнулся с Торином Дубощитом, и они говорили друг с другом по дороге и остановились на ночь в Бри.
Утром Торин сказал Гэндальфу:
- Я имею много в моих мыслях, и говорят, что ты мудрый и знаешь больше, чем большинство, о том, что происходит в мире. Пойдешь ли ты со мной домой и выслушаешь меня, и дашь мне твой совет?
На это Гэндальф согласился, и когда они пришли в чертог Торина, он сидел долго с ним и слушал всю историю его злоключений/несправедливостей.
От этой встречи последовало множество деяний и событий великой важности: в самом деле, нахождение Единого Кольца и его приход Шир, и выбирание Хранителя Кольца. Многие поэтому предполагали, что Гэндальф предвидел все эти вещи и выбрал свое время для встречи с Торином. Все же мы верим, что это было не так. Ибо в своем рассказе о Войне Кольца Фродо Хранитель Кольца оставил запись о словах Гэндальфа по этому самому поводу. Вот что он написал:
На месте слов «Вот что он написал» А, самая ранняя рукопись, имеет: «Этот отрывок был исключен из истории, коль скоро он казался длинным; но бо́льшую часть его мы теперь выставляем здесь».
После коронации мы оставались в прекрасном доме в Минас-Тирите с Гэндальфом, и он был очень весел, и хоть мы задавали ему вопросы обо всем, что приходило в наши умы, его терпение казалось таким же безграничным, как и его знания. Я не могу сейчас вспомнить большинство вещей, что он рассказал нам; часто мы не понимали их. Но я помню этот разговор очень ясно. Гимли был там с нами, и он сказал Перегрину:
- Есть вещь, [которую] я должен сделать в один из этих дней: я должен посетить этот ваш Шир*. Не чтобы видеть больше хоббитов! Я сомневаюсь, если я смогу узнать что-либо о них, чего я не знаю уже. Но никакой гном Дома Дурина не мог не смотреть с удивлением на эту землю. Восстановление королевской власти под Горой и падение Смауга не начались ли там? Не упоминая о конце Барад-Дура, хоть оба [события] были странно сплетены вместе. Странно, очень странно, - сказал он и сделал паузу.
* Гимли должен был по крайней мере проходить через Шир в путешествии из своего родного дома в Синих горах (см. стр. 435).
Затем, глядя пристально на Гэндальфа, он продолжил:
- Но кто сплел паутину? Я не думаю, что я когда-либо обдумывал это раньше. Ты планировал все это тогда, Гэндальф? Если нет, почему ты повел Торина Дубощита к такой не обещающей ничего хорошего двери? Найти Кольцо и унести его далеко прочь на Запад, чтобы спрятать и затем выбрать Хранителя Кольца – и восстановить Горное королевство как не более чем деяние между прочим; не был ли это твой замысел?
Гэндальф не ответил сразу. Он встал и посмотрел в окно, на запад, в сторону моря; и солнце было тогда садящимся, и сияние было в его [Гэндальфа] лице. Но наконец он повернулся к Гимли и сказал:
- Я не знаю ответа. Ибо я изменился с тех дней, и я более не стеснен бременем Средиземья, как я был тогда. В те дни я бы ответил тебе словами как те, что я имел обыкновение [говорить] Фродо только в прошлом году весной. Только в прошлом году! Но такие мерки бессмысленны. В то намного удаленное время я сказал маленькому и напуганному хоббиту: Бильбо был предназначен, чтобы найти Кольцо, и не его [Кольца] создателем, и ты поэтому был предназначен нести его. И я мог бы добавить: и я был предназначен вести вас обоих к этим точкам.
Чтобы сделать это, я использовал в моем бодрствующем уме только такие средства, как были позволены мне, делая то, что лежало под рукой согласно таким причинам, как я имел. Но что я знал в моем сердце или знал, прежде чем я ступил на эти серые берега: это другая материя. Олорин я был на Западе, что забыт, и только с теми, кто там, буду я говорить более открыто.
[рукопись] А имеет здесь: «и только с теми, кто там (или кто, может быть, вернется туда со мной), буду я говорить более открыто».
Тогда я сказал:
- Я понимаю тебя немного лучше теперь, Гэндальф, чем я понимал прежде. Хоть я предполагаю, что подразумевалось или нет, Бильбо мог отказаться покинуть дом, и так же мог я. Ты не мог принудить нас. Тебе не было даже позволено попытаться. Но я все еще любопытен узнать, почему ты сделал то, что ты сделал, в то время как ты был тогда старым седым человеком, как казался.
Гэндальф затем объяснил им свои сомнения в то время касаемо первого движения Саурона и свои страхи за Лориэн и Ривенделл (ср. стр. 416). В этой версии после говорения, что прямой удар против Саурона был даже более безотлагателен, чем вопрос Смауга, он продолжил:
- Вот почему (перепрыгивая вперед) я отправился, как только экспедиция против Смауга была вполне начата, и убедил Совет напасть на Дол-Гулдур первыми, прежде чем он нападет на Лориэн. Мы сделали [это], и Саурон бежал. Но он был всегда впереди нас в своих планах. Я должен признаться, что я думал, что он действительно отступил снова, и что мы можем иметь еще один промежуток времени бдительного мира. Но оно не длилось долго. Саурон решил предпринять следующий шаг. Он вернулся сразу в Мордор и в десять лет он провозгласил себя.
Затем все потемнело. И все же это не был его изначальный план; и это было в конце концов ошибкой. Сопротивление все еще имело [некое] место, где оно могло держать совет свободно от Тени. Как мог бы Носитель Кольца спастись бегством, если бы не было Лориэна или Ривенделла? И те места должны были пасть, я думаю, если бы Саурон бросил всю свою силу/власть против них сначала и не потратил более чем половину ее в нападении на Гондор.
Ну, вот и все. Это было моей главной причиной. Но одно дело [«вещь»] видеть то, что нуждается быть сделанным, и совсем другое – найти средства. Я был начинающим серьезно беспокоиться о ситуации на Севере, когда я встретил Торина Дубощита однажды: в середине марта 2941 г., я думаю. Я слушал всю его историю, и я думал: «Ну, вот враг Смауга, во всяком случае! И достойный помощи. Я должен сделать, что я могу. Я должен был подумать о гномах прежде».
И к тому же был народ Шира. Я начал иметь теплое место в моем сердце для них в Долгую Зиму, которую никто из вас не может помнить*. Им было непросто тогда: в одной из худших крайних нужд они были, умирая от холода и голодая в ужасной скудости, что последовала. Но то было время видеть их храбрость и их жалость друг к другу. Их жалостью, так же, как их упорной безропотной храбростью, они выжили. Я хотел, чтобы они по-прежнему выжили/уцелели. Но я видел, что Западные земли были [в ожидании] очередного очень плохого времени снова, рано или поздно, хоть совсем другого сорта: безжалостной войны. Чтобы пройти через нее, я думал, они будут нуждаться в чем-то большем, чем они сейчас имели. Нелегко сказать, что. Ну, они бы хотели знать чуть больше, понимать чуть яснее, о чем речь и где они находились.
* Имеется сообщение о Долгой Зиме 2758-9 гг., как она поразила Рохан, в Приложении А (II) к «Властелину Колец»; и запись в Истории Лет упоминает, что «Гэндальф пришел на помощь народу Шира».
Они начали забывать: забывать свое собственное происхождение и легенды, забывать то малое, что они знали о величии мира. Это было еще не ушедшим, но оно делалось похороненным: память о высоком и опасном. Но ты не можешь научить такому сорту вещей весь народ быстро. Времени не было. И в любом случае ты должен начать в какой-то момент с какой-то одной персоной. Я осмелюсь сказать, он был «выбран», и я был только выбран, чтобы выбрать его; но я выбрал/подобрал Бильбо.
- Теперь это именно то, что я хочу знать, - сказал Перегрин. – Почему ты это сделал?
- Как бы ты отобрал какого-нибудь хоббита для этой цели? – сказал Гэндальф. – Я не имел времени рассортировать их всех; но я знал Шир очень хорошо к тому времени, хоть когда я встретил Торина, я был отсутствующим более чем двадцать лет по менее приятному делу. Так, естественно думая о хоббитах, что я знал, я сказал себе: «Я хочу примесь Тука (но не слишком много, мастер Перегрин), и я хочу хорошее основание более флегматичного/тупого сорта, Бэггинса, может быть». Это указывало сразу на Бильбо. И я знал его когда-то очень хорошо, почти вплоть до его совершеннолетия, лучше, чем он знал меня. Мне он нравился тогда. И теперь я нашел, что он был «не связан» - перепрыгивая вперед снова, ибо, конечно, я не знал всего этого, пока я не вернулся обратно в Шир. Я узнал, что он никогда не женился. Я подумал, что это странно, хоть я догадывался, почему это было; и причина, что я догадывался, была не та, что большинство хоббитов давали мне: что он рано был оставлен очень обеспеченным и сам себе хозяином. Нет, я догадывался, что он хотел остаться «не связанным» по какой-то причине в глубине [души], которой он не понимал сам – или не хотел признавать, ибо она тревожила его. Он хотел все равно быть свободным, чтобы идти, когда шанс придет, или он соберет свою храбрость. Я вспоминал, как он имел обыкновение докучать мне вопросами, когда он был юнцом, о хоббитах, которые время от времени «уходили», как говорили в Шире. Имелись по крайней мере два его дяди со стороны Туков, что сделали так.
* Этими дядями были Хильдифонс Тук, кто «ушел в путешествие и никогда не вернулся», и Изенгар Тук (младший из двенадцати детей Старого Тука), который был, «говорят, «ушел в море» в юности» (Приложение C к «Властелину Колец», Генеалогическое древо Туков из Великих Смиалов).
Когда Гэндальф принял приглашение Торина пойти с ним в его дом в Синих горах,
мы на самом деле прошли через Шир, хоть Торин не желал останавливаться долго достаточно для того, чтобы это было полезным. В самом деле, я думаю, что это было раздражение от его высокомерного пренебрежения к хоббитам, что впервые поместило в мою голову идею впутать/поймать его ими. Насколько он интересовался, они были только земледельцы/выращиватели еды, кому случилось работать в полях по обе стороны гномьей древней дороги к Горам.
